Эхо пустых пространств: Термиус

Каждый свиток начинается с чьей-то шкуры. Каждое блюдо — с чьей-то смерти. В Обители редко вспоминают тех, кто заплатил за это.

Когда Эйра ещё не знала, что совсем скоро понесёт Ингигу свиток с переписью жителей Живота, мясо Бородавчатого поползня уже разделывали для столов Архонтов, а его шкура ожидала своего предназначения. Никто не задумывался, какой след оставило появление этого существа. Сколько тленников осталось лежать после такой встречи — вопрос, который считался дурным тоном. А когда гибнут Соскребатели, даже память предпочитает отвернуться.

Но сам Глиммерхейм редко принимал что-либо бесследно. За истончёнными стенами глубоких кишок Эн-Хазиля внешний Хаос всё ещё перешёптывается сам с собой, навевая тем, кто оказывается рядом, смутные образы того, что некогда коснулось этих мест.

Само пространство Термиуса было пропитано этим шёпотом. Здесь прошлое не исчезало — оно оседало на стенах тяжёлым липким налётом... А на задворках Обители, которую Архонты стыдливо вырезают из своих стерильных грез, пульсация Великого Сердца превращается в едва уловимую предсмертную аритмию. Потом и вовсе замолкает, уступая место утробному рыку самой Бездны.

Здесь песнь Бога захлёбывалась чужим шёпотом, а божественный замысел начинал смердеть. Тут и начинается работа соскребателей.

Варк сплюнул густую серую слюну на рифлёный пол коллектора.

— Слышишь? — прошептал напарник, юнец, чьи глаза ещё не успели выцвести до цвета застиранной ветоши. Парень всё ещё верил, что у него есть «я», которое стоит спасать.

— Слышу, что твой страх воняет громче, чем весь этот сектор, — отрезал Варк.

— Подожди… Подожди, Варк. Мне страшно идти дальше. Правда страшно. Я… я не могу.

Варк лишь усмехнулся.

— Не можешь? А куда же делась твоя храбрость? Та самая, с которой ты однажды решил, что правила Системы — всего лишь рекомендации.

Он сделал шаг ближе.

— Ну вот. Наслаждайся своей свободой, которую страстно желал.

Он медленно развёл руками, словно представлял величайшее творение.

— Добро пожаловать в это зловонное царство! Система, в своей бесконечной «любви» к тем, кто бросает ей вызов, ответила тебе взаимностью, перемолов твою жизнь, выплюнув сюда...

Варк обвёл взглядом окружающий мрак.

— Как и всех нас.

Ненадолго повисла тишина. Он грустно посмотрел в глаза юнца, потом привычно сорвал спороузел с поясного крепления и прижал к лицу. Живой фильтр вздрогнул, расправляя влажные перепонки. Тонкие корневые нити скользнули под ворот, находя руны на горловине. За спиной лениво сократилась сфера, прогоняя первый вдох через мох и мошкару.

Варк коротко махнул рукой и шагнул в темноту.

Юнец ещё несколько мгновений мялся на месте, но затем поспешно прижал к лицу спороузел и шагнул вслед за Варком во тьму.

Под ногами всё чаще хлюпала вязкая слизь, а рифлёный пол коллектора постепенно исчезал под тонким слоем тёплой жижи.

Спороузел, приросший к лицу, изменил дыхание. Грибные волокна внутри дыхательной сферы, напитавшись эфиром, медленно раскрылись, прорастая сквозь руны на горловине. Мир вокруг едва заметно дрогнул.

Темнота постепенно исчезала.

Вернее... приходило понимание, что её здесь никогда и не было.

Пространство всегда дышало.

Только теперь они наконец смогли увидеть это.

Полупрозрачные потоки эфира проступали перед глазами бесчисленными нитями, медленно перетекая между живыми стенами. Волны расходились от каждого шага Варка, от сокращений кишок Эн-Хазиля, от далёкой пульсации Великого Сердца. Всё живое оставляло после себя едва уловимый след, превращая окружающий мрак в непрерывно меняющуюся карту дыхания.

Но юнец не всматривался в это. Всё его внимание цеплялось за спину Варка. Ему казалось: стоит потерять её среди дрожащих эфирных потоков — и сама Обитель без остатка проглотит его.

Потеряться здесь было легко.

Тому, кто однажды оставался один, Термиус начинал прокладывать собственный путь.

Обратно он уже не отпускал.

Жижа постепенно поднималась выше щиколоток.

С каждым шагом она становилась гуще, теплее и будто живее. Перепонки на сапогах раскрывались сами собой, позволяя не проваливаться в вязкую массу. Пластины Мора на голенях едва заметно сокращались, улавливая колебания, которые обычная плоть давно перестала бы чувствовать.

В какой-то момент идти стало невозможно.

Они поплыли.

Медленно, почти бесшумно рассекая вязкую жижу, будто она не мешала движению, а сама несла их вперёд.

С каждым десятком метров пульсация Великого Сердца ощущалась всё слабее.

Сначала исчез привычный гул.

Потом растворились едва уловимые сокращения живых стен.

Оставалась лишь глубокая дрожь, проходившая сквозь кости.

Впереди эфирные потоки становились всё плотнее.

Они сплетались в единое мерцающее марево, настолько насыщенное, что спороузел с трудом успевал отделять один импульс от другого.

Варк первым выбрался на твёрдый выступ у самой Кромки и сорвал с лица дыхательный аппарат. Живой фильтр неохотно отцепился от кожи, втягивая обратно тонкие корневые нити. За спиной тихо сократилась дыхательная сфера.

Юнец послушно следовал за ним.

Стены сектора здесь истончались до состояния мутной плёнки на глазу покойника. За ней что-то непрерывно двигалось. Хаос — первозданный, голодный, поющий на частотах, от которых зубы начинают крошиться прямо в дёснах.

Варк заворожённо смотрел за пределы Бога.

Он медленно вытянул руку и коснулся истончённой плоти Эн-Хазиля.

По телу юнца вновь пробежал холод, мгновенно сменившийся жаром.

Мор на предплечьях Варка едва заметно сократился, словно тоже пытался уловить дыхание по ту сторону.

— В... Варк?..

Юнец неуверенно окликнул проводника, боясь разрушить тот странный, почти священный транс, в который тот погрузился.

— Вот оно... великое абсолютное Нечто, — тихо произнёс Варк. — Вместившее нашего Бога. Рядом с ним даже мёртвый почувствует себя живым.

Там, где истончённая плоть едва сдерживала натиск Хаоса, на полу уже поблёскивали первые жилы шлака.

Перламутровые.

Неподвижные.

Будто капля чужой реальности случайно застряла в складках живой плоти.

— Сегодня шлак будет жирным, — Варк извлёк скребок, созданный из жвалы костяной вши. За годы работы инструмент отполировался до тусклого блеска, а вырезанные на нём защитные знаки почти стёрлись. Реальность умеет слизывать даже самую сильную магию.

— Скверна нервничает. Видимо, наверху кто-то слишком усердно молился о вечной стабильности. Бездна не любит, когда её просят подождать.

Он начал работу, срезая с кромок бытия питательный шлак. Коснись его голой кожей — и твои мысли перемешаются с предсмертной агонией местного паразита, сдохшего в другом эоне. Но Варк был мастером. Он разделывал слои безумия с холодным изяществом мясника, привыкшего к запаху крови.

Гул за стеной усилился. Хаос не просто шумел — он соблазнял. Он шептал, что порядок — это уютная тесная гробница, а стабильность — лишь синоним разложения. Соскребатели — единственные в этом проклятом мире, кто знает правду: Эн-Хазиль не спасает их от Хаоса. Он просто медленно его переваривает, а они собирают крошки с этого чудовищного пиршества.

— Варк...

— М?

— Неужели... совсем нет шанса?

Варк продолжал соскребать перламутровый нарост.

— На что?

— Отсюда выбраться.

— Куда?

Юнец растерялся.

— Не знаю... Просто... куда-нибудь.

— За Кромкой Хаос.

Парень замолчал.

Через несколько мгновений снова спросил:

— Тогда... можно ведь что-то изменить. Поднять народ.

Варк тихо усмехнулся.

— Чтобы нарушить Порядок? Тогда умрёт не только Термиус.

Юнец опустил взгляд на шлак.

— Тогда зачем такая жизнь?

Варк молча соскрёб ещё один перламутровый нарост и бросил его в сумку.

— Не жизнь. Работа.

— Я не понимаю... Это же чушь какая-то! Я против!

Варк резко вскинул голову.

— Тише, малой. Пойми, Система удерживает Божественную Песнь. Пока она звучит — Хаос остаётся по ту сторону. Мы лишь платим свою цену.

Юнец сжал кулаки.

— МНЕ ПЛЕВАТЬ! МИР НЕ ДОЛЖЕН СУЩЕСТВОВАТЬ ТАКИМ!

Последние слова прокатились по живым стенам.

Варк замер, а живые складки Мора на его предплечьях беспокойно сжались.

Истончённая плоть Предвечного едва заметно дрогнула.

— Ты... это зря...

В этот момент за барьером что-то шевельнулось. Грандиозная тень, сотканная из «никогда» и «нигде», прижалась к преграде. Гул превратился в рёв. Скребок в руке Варка раскалился, обжигая ладонь.

Где-то в глубине белёсого ничто возникло едва заметное искажение.

Словно само отсутствие формы на мгновение попыталось собраться во что-то.

— Еб...

Он уже не отрывал взгляда от Кромки.

— Назад.

Живо!

Ноги юнца сами подогнулись.

Он медленно опустился в тёплую жижу, не отрывая взгляда от белого Нечто. Его взгляд намертво прилип к белёсому мареву по ту сторону Бога.

Он даже не заметил, как перестал пятиться.

— НЕ СМОТРИ! — Варк швырнул тяжёлую перчатку в затылок юнца. — Если Хаос посмотрит на тебя, ты забудешь, как дышать!

Юнец растерянно посмотрел на Варка.

Тот что-то кричал.

Шевелил губами.

Тянул его за плечо.

Но смысл этих движений ускользал.

Зачем?

Зачем куда-то бежать?

Тень прижалась плотнее. Это не был монстр. Это было само Отсутствие, принявшее форму томительного ожидания. Оно не собиралось их есть — оно хотело их вспомнить, вернуть в первозданный бульон, из которого их по ошибке достали.

Мор на их телах судорожно заходил живыми складками. Живые волокна то впивались в плоть, то вновь ослабевали хватку, будто сами перестали понимать, как защищать своих носителей.

Плёнка барьера пошла трещинами — не в материале, а в самом смысле пространства. За ними не было тьмы. Там было то, чему ещё не придумали имени. И оно смеялось. Беззвучно. Так, что сама мысль о собственном существовании начинала казаться нелепой ошибкой.

Варк прикрыл глаза.

— Поздно. Жаль, что ты так юн...

Кровь тонкой струйкой стекла из уголка его рта. Он слабо усмехнулся.

— Хотя... может, это милосердие.

Варк уже не пытался спастись. Он сорвал с пояса сигнальный камертон, чтобы послать Тюнорам весть о прорыве. Провёл им по живой стене.

Раз.

Другой.

Третий.

Глухая вибрация разошлась по телу Эн-Хазиля.

Последний отчёт. Последняя выполненная работа.

На мгновение всё стихло. Даже дрожь живых стен будто замерла, прислушиваясь к собственной песне.

А затем…

Барьер лопнул. Это не было похоже на взрыв. Скорее на то, как если бы кто-то выдернул пробку из самой реальности. Звук исчез первым — не тишина, а именно отсутствие возможности звучать.

Для юнца всё закончилось гораздо раньше, чем перестал существовать мир вокруг. Первым дрогнуло его «я». Для парня это было хуже, чем боль. Он чувствовал, как его личность — все его детские обиды, мечты, страхи — начала шелушиться, как старая краска. Он пытался закричать, но осознал, что его горло — это просто полая трубка, а воздух в нём больше не принадлежит его телу.

«Я — это я!» — пульсировала последняя искра в его мозгу.

Бездна ответила ему вежливым недоумением. Она не «ела» его. Она просто показывала, что его кожа, его кости и его драгоценное «эго» — это всего лишь временный затор в потоке энтропии. Самым страшным было не исчезновение, а осознание того, насколько он был... ненужным.

Варк встретил это иначе. У него не было иллюзий, которые стоило бы защищать, и это была его последняя победа.

Когда его зубы осыпались песком, он почувствовал странное облегчение. Тяжесть лет, проведённых в соскребании шлака, вдруг перестала давить. Он ощущал, как начинает сливаться с бесконечным, вечным Хаосом. Это было похоже на долгожданный отпуск после пяти тысяч лет смены в аду.

Он смотрел на свои руки, которые превращались в дымчатые росчерки.

Его последним чувством была не паника, а саркастическое удовлетворение. Он видел, как Бездна «вспоминает» их обратно. Это было почти эротично в своей неизбежности — тотальное поглощение формой того, что формы не имеет.

Когда истончённая плоть Эн-Хазиля вновь сомкнулась, от двух Соскребателей уже ничего не осталось.

Лишь дрожащие разрывы Песни Бога.

Да следы Скверны, успевшей просочиться внутрь.

Из трещины один за другим выползали паразиты Хаоса.

Растерянные.

Словно и сами не понимали, каким образом оказались по эту сторону.

Первыми к Прорыву прибыли Архонты Предела.

Белоснежные.

Стерильные.

Будто всё произошедшее было не трагедией, а очередным нарушением санитарного протокола.

Следом появился Струнник — Никс.

Пока Архонты расправлялись с паразитами, успевшими слишком глубоко проникнуть в плоть Предвечного и намертво в неё вцепиться, Никс шагнул к самому краю Прорыва.

Струны реальности в его руках едва слышно отозвались.

Одна за другой твари замирали, словно вспоминая своё истинное место, а затем безропотно растворялись в Хаосе.

Его не пугал мир за пределами. Этот мир и был его стихией.

Хаос настойчиво напирал с той стороны. Бесформенные тени проступали за разрывом, тянулись к нему — и отступали, едва касаясь натянутых струн.

Никс лишь чуть менял положение пальцев.

Этого было достаточно.

Пока Архонты очищали края раны от Скверны, он удерживал Прорыв открытым ровно настолько, насколько требовалось им для работы, не позволяя ничему иному пересечь Кромку.

Одна за другой струны теряли напряжение, пока наконец не осталась лишь последняя — тонко дрожащая между пальцами Никса.

Он дождался, когда затихла и она.

Лишь тогда опустил руку, а Хранители Предела приступили к своему величайшему ремеслу.

Искусству сохранения формы.

Опустившись на колени перед растерзанной плотью Бога, они начали ритуал восстановления.

Движения их были медленны.

Почти благоговейны.

Они не зашивали раны.

Они возвращали Богу утраченное совершенство.

Осторожно смыкали живую плоть, вырезали малейшие следы Скверны, разглаживали повреждённую ткань так, словно Хаос никогда её не касался.

Когда Песнь вновь потекла ровно, один из Архонтов тихо прикрыл глаза.

— Да будет очищен Предвечный Сосуд.

Да смоется всякая Скверна с Плоти Его.

Да пребудет Великая Песнь непрерывной,

ибо нет начала ей и нет завершения.

Да будут сочтены жертвы

и да будут внесены в Свод,

дабы не прервалось течение Песни.

Две души угасшие.

Две особи Бородавчатого Поползня преданы забвению.

Да не удержит Совершенная Песнь памяти их.

Да рассыплются имена их прахом.

Да не останется от них ни звука, лишь тишина.

Пока Архонты завершали ритуалы, Никс медленно обходил окрестности.

В жиже неглубоко лежала сумка Соскребателей. Внутри он обнаружил горстку собранного для кухни шлака и письмо.

Никс бережно закрыл сумку.

— Господа Архонты.

Он склонил голову.

— Прошу дозволения завершить незавершённое.

Туши принадлежат вашему ремеслу.

Но это...

Он осторожно коснулся сумки.

— Сбор должен быть доставлен на кухню.

Письмо — адресату.

— Пусть не останется ни одно деяние незавершённым.

— Исполни то, что ещё хранит свою форму.

Продолжение читайте на Author Today