Земля здесь не помнила зелени.
Даже сейчас, спустя пять лет, бесплодная равнина тянулась до самого края неба — серая, растрескавшаяся, пропитанная гарью. Старики говорили, что прежде в этих местах шумел лес, а меж корней вилась узкая речушка, но никто уже не мог поручиться за правдивость тех слов — слишком много воды утекло, слишком много жизней поглотила война. Одна лишь земля хранила память, и память эта была тяжела.
В день, когда небо разверзлось, люди в долинах зажимали уши и падали ниц, потому что сам воздух запел от приближения великой силы. С востока шёл Свет — ослепительный, золотой, несущий на себе тяжесть тысячи солнц: его имя произносили шёпотом, боясь нарушить благодать. Вэй Мин, Хранитель Равновесия, Первый Меч Поднебесной, чьё лицо не знало страха, а рука не ведала усталости. С запада поднималась Тьма — она не затмила небо, но выпила его до дна, оставив багровые разводы на месте облаков: чёрные тучи сворачивались в спирали, и каждая молния, ударяя в землю, выжигала в ней дымящиеся раны. Тот, кто шёл в этой тьме, не имел имени — люди называли его Повелителем Зла, врагом всего живого, владыкой армий, пятьдесят лет державших в страхе полмира.
Они встретились над пустошью, где не росла трава. Никто не осмелился подойти ближе, но тысячи глаз следили издалека — культиваторы в белых одеждах, простые крестьяне, духи гор и рек, даже звери замирали в своих норах, чувствуя, как ци двух величайших существ сталкивается в вышине, сотрясая основы мироздания.
— Ты проиграл, — голос Вэй Мина звучал ровно, почти спокойно, хотя Белый Клинок в его руке вибрировал от нетерпения. — Твои армии разбиты, крепости пали. Отступи — и я сохраню тебе жизнь.
Повелитель Зла рассмеялся — смех его походил на скрежет камня, перемалывающего кости, и от этого звука у наблюдающих стыла кровь.
— Глупец. Думаешь, я пришёл воевать за армии? За крепости? — он поднял Чёрный Клинок, выкованный из боли тысяч павших, и в его глазах полыхнула бездна. — Я пришёл убить тебя. Остальное не важно.
Они ударили одновременно, и мир перестал существовать.
Золото и мрак столкнулись в центре пустоши, и земля под ними вздыбилась, как море в шторм. Скалы плавились и стекали огненными ручьями, воздух горел, и даже солнце померкло — не от туч, но от страха перед той силой, что разыгралась внизу. Три дня и три ночи длилась битва. К концу второго дня Вэй Мин потерял счёт своим ранам, но продолжал сжимать рукоять меча, чувствуя, как светлая ци утекает из разорванных меридианов. К концу третьего Повелитель Зла впервые за тысячу лет ощутил, что силы покидают его, но не сделал ни шагу назад, потому что отступление для него равнялось смерти.
На исходе третьей ночи, когда оба едва держались на ногах, они сошлись в последнем ударе.
Чёрный клинок и Белый клинок скрестились, высекая сноп искр, и в этот самый миг солнце моргнуло.
Те, кто видел это, до сих пор не находили объяснений. Солнце — вечное, неизменное светило, движущееся по своему пути с тех пор, как боги покинули этот мир — вдруг дрогнуло, сжалось в точку и расширилось вновь, словно огромный глаз зажмурился на мгновение, чтобы открыться снова. Ослепительная вспышка пронзила пустошь, и когда свет померк, на поле битвы не осталось никого.
Только два меча торчали из растрескавшейся земли — чёрный и белый, воткнутые рукоятями вверх, осиротевшие, лишённые хозяев. Впервые за пятьдесят лет наступила полная, абсолютная тишина, и даже ветер боялся нарушить её.
Великая армия тьмы отступила в тот же день, превратившись в обезумевшую толпу: демоны пожирали демонов, генералы резали друг друга за право стать новым владыкой, и лишь немногие, самые хитрые, уползли обратно в Чёрные земли запечатывать раны и ждать — они и сами не знали чего, но терпение было единственной добродетелью, которую они сохранили. Кланы культиваторов ликовали, провозглашая победу Света над Тьмой, но радость их оказалась недолгой: вместе с врагом исчез и тот, кто его победил. Вэй Мин, Хранитель Равновесия, Свет Поднебесной, пропал без вести, и никто не мог сказать, жив ли он или пал в той последней вспышке.
Месяцами лучшие следопыты империи прочёсывали пустошь, горы, леса в поисках хоть какого-то следа. Они находили обгоревшие скалы, воронки от ударов, разбросанные остатки доспехов, но ни тела, ни ауры, ни намёка на то, что двое величайших воинов когда-либо ступали на эту землю. Земля словно разверзлась и поглотила их обоих, оставив лишь два меча, которые так и не смогли вытащить — ни один культиватор не осмелился коснуться клинков, боясь разделить судьбу хозяев.
Прошёл год. Потом второй. Потом пятый.
За тысячу ли от проклятой пустоши, в стороне, где горы постепенно сдавались равнине, а равнины уступали место лесам, текла река Байхэ — спокойная, мутная, равнодушная ко всему, что случалось на её берегах. Она видела многое за свои века: рыбаков, тянущих сети на заре, торговцев, груженых товаром, влюблённых, шепчущих клятвы у воды, утопленников, чьи тела течение уносило вниз по течению. Но того, что выплеснула на берег холодным осенним утром, она не видывала никогда.
Старый рыбак по имени Чун возвращался с ночного улова, когда заметил в прибрежных камышах тёмное пятно, не похожее ни на корягу, ни на вывороченное корневище. Он подгреб ближе, ткнул шестом, и тело под толщей воды дёрнулось, едва не опрокинув лодку. Дядя Чун, кряхтя и матерясь, перегнулся через борт, ухватил незнакомца за одежду и втащил в лодку с таким усилием, что сам едва не вывалился следом.
Человек, которого он вытащил, был крупным, мускулистым, но тощим до прозрачности — под тонкой кожей проступали рёбра, а впалые щёки придавали лицу хищное, почти звериное выражение. Дядя Чун перевернул его на спину и замер, потому что никогда прежде не видел таких черт: острые скулы, тёмные брови вразлёт, губы, сжатые в тонкую линию, и лицо, казалось, сотканное из одних углов и теней. А потом человек открыл глаза, и старик забыл, как дышать.
В этих глазах не было ничего. Ни боли, ни страха, ни узнавания — только отражение неба и лёгкое, едва уловимое удивление, будто он впервые видел свет.
— Ты кто? — прошептал дядя Чун, но ответа не получил. Человек моргнул, посмотрел на свои руки, на лодку, на старика, потом открыл рот и не сказал ни слова, потому что не знал ответа.
Так в Байцзяцуне, деревне Трёх Десятков Семей, появился новый житель. Дядя Чун выходил его, как мог: кормил жидкой кашей, поил горькими травяными отварами, молчал в ответ на расспросы соседей. — Кто такой? — Не знаю. — Откуда? — Из реки. — Имя? — Не помнит.
Соседи качали головами, цокали языками, советовали отвезти парня в город, к властям, но дядя Чун лишь обещал подумать и не думал ни о чём, кроме того, что этот молчаливый найдёныш с пустыми глазами хоть как-то скрашивал его одинокие вечера — сын ушёл в город десять лет назад и пропал, жена ушла в горы за травами двадцать лет назад и не вернулась, а тут хоть живая душа за столом.
Парня назвали А-Ланом, «парнем с реки». Имя не требовало памяти, не спрашивало о прошлом, оно просто было — как камень на дороге или ствол упавшего дерева. А-Лан не возражал. Он делал то, что ему говорили: помогал таскать сети, чинил лодку, носил воду, и за каждую миску каши благодарно кивал, не требуя большего.