Арка первая: Деревня у горы.
Солнечные лучи пробивались сквозь прорехи в старой крыше, падая на лицо золотыми полосами. Тени от стропил медленно ползли по щеке, по сомкнутым векам, по обнажённой шее — время тянулось так же неторопливо, как струился над речным берегом утренний туман. Парень спал, откинувшись на ворох сена, что кто-то из крестьян забыл в заброшенном доме на краю Байцзяцуня. Его дыхание было ровным, почти неслышным, а лицо, расслабленное во сне, казалось не таким острым, не таким хищным, каким его видели проснувшимся. Длинные тёмные волосы рассыпались по пожелтевшей соломе, пальцы правой руки лежали на груди, и если присмотреться, можно было заметить тонкий бледный шрам на запястье — круговой, будто когда-то кисть плотно стягивала верёвка или ремень. Никто в деревне не знал, откуда взялся этот шрам, как не знал и сам А-Лан.
Во сне он выглядел почти обычным. Исчезала та странная, пугающая острота черт, что заставляла соседей отводить взгляд при первой встрече. Высокие скулы, тонкий нос с едва заметной горбинкой, тёмные брови вразлёт — всё это складывалось в лицо, которое трудно было назвать красивым в привычном смысле, но невозможно было забыть, однажды увидев. Сейчас, в покое, оно казалось почти мягким.
Солнце поднялось выше, и один из лучей упёрся прямо в сомкнутые веки, заставив А-Лана поморщиться во сне. Он не проснулся, только отвернул голову, пряча лицо в тень, и вздохнул глубже, всем телом потянувшись к прохладе старой глиняной стены.
— Эй.
Голос ворвался в сон, как камешек в спокойную воду. А-Лан не пошевелился — слишком хорошо было. Тепло, разлившееся по телу после долгого утра на сене, слишком сладко тянулась дремота, обещая ещё несколько мгновений покоя.
— Опять тут спишь!
Звонкий, требовательный, он не терпел возражений. А-Лан приоткрыл один глаз и увидел над собой небо, разрезанное на лоскуты старой крышей, и чью-то маленькую голову, заслонившую солнце. Два смешных пучка волос торчали в стороны, перевязанные обрывками синей ткани, а из-под них выглядывали рыжие, острые уши, которые в этот момент стояли торчком, полные возмущения и нетерпения.
— Не сплю, — выдохнул А-Лан хрипло, приподнимаясь на локте.
Сено зашуршало, несколько сухих травинок прилипли к щеке, и он смахнул их не глядя, всё ещё не до конца проснувшись. Девочка стояла над ним, уперев руки в бока, и смотрела с таким видом, будто застала его за чем-то постыдным. Юэ’эр. Ей можно было дать лет семь или восемь, но в её тёмных, почти чёрных глазах иногда мелькало что-то, не соответствующее такому возрасту — какая-то старая, усталая мудрость, которая пугала А-Лана в первые дни их знакомства, но к которой он давно привык. Её лицо было детским, кругловатым, с острым подбородком и маленьким ртом, но стоило ей улыбнуться, как на щеках появлялись ямочки, и она становилась обычной девчонкой, каких много в любой деревне. Если не считать ушей и хвоста.
Рыжий пушистый хвост сейчас нервно бил по земле, поднимая мелкую пыль.
— Врёшь, — отрезала Юэ’эр. — Храпел так, что рыбы в реке разбежались.
— Лисы не любят рыбу.
— А я не лиса.
Она надулась, но в глазах уже плясали смешинки. Жители деревни давно привыкли к Юэ’эр — полулиске, найденной когда-то на пороге храма на краю Предела. Её не сторонились, не шарахались, как в других местах, где люди помнили старые сказки о лисьих духах, крадущих души и насылающих порчу. В Байцзяцуне относились ко всему необычному проще. Может, потому что деревня стояла на самой границе, где мир людей соприкасался с миром духов, и странное здесь было частью обыденного. Может, потому что сами жители давно научились не задавать лишних вопросов — кто откуда пришёл, кем был раньше, что прячет за глазами. Принимали всякого, кто не причинял зла, и Юэ’эр, шустрая и говорливая, помогавшая старухам по хозяйству и таскавшаяся за рыбаками на реку, давно стала своей.
— Вставай, — она дёрнула его за рукав холщовой рубахи. — Дядя Чун вернулся.
А-Лан сел, наконец, окончательно просыпаясь. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы залить весь заброшенный дом золотым светом, и в этом свете было видно, как пляшут пылинки в воздухе, как блестят сухие стебли сена, как лисьи уши Юэ’эр чуть поворачиваются к каждому звуку — к стрекоту цикад за стеной, к далёкому лаю собаки, к плеску воды на реке.
— Вернулся? — переспросил А-Лан. — Из города?
— Угу. Утром пришёл. Велел тебя звать, говорит, завтракать.
Он кивнул, поднимаясь на ноги, и потянулся так, что хрустнули позвонки. Тело после сна было тяжёлым, но в этом тяжеле чувствовалась какая-то странная, незнакомая прежде сила, дремавшая в мышцах, как зверь в берлоге. А-Лан не понимал её природы, не умел управлять ею, но иногда, в минуты усталости или раздражения, чувствовал, как что-то просыпается глубоко внутри — тёмное, жаркое, нетерпеливое. Он старался не злить это что-то.
Юэ’эр уже выскочила из дома и ждала снаружи, пританцовывая на месте. А-Лан вышел следом, щурясь на солнце.
Деревня Байцзяцунь — Сто Семей — раскинулась на берегу реки Байхэ у подножия невысоких гор, поросших сосной и бамбуком. Семей здесь давно не было ста, набралось от силы три десятка, но название прижилось, и никто не собирался его менять. Дома лепились друг к другу вдоль единственной улицы, которая спускалась к воде, где стояли лодки и сушились сети. Старые, покосившиеся плетни, крытые дранкой крыши, тощие куры, роющиеся в пыли, запах речной тины и дыма — всё здесь дышало покоем, тем особым покоем, какой бывает только в местах, слишком маленьких, чтобы на них обращали внимание большие миры.
А-Лан шёл по улице, и соседи кивали ему, кто из-за плетня, кто с порога. Дедушка Лю, который вечно точил нож у своего крыльца, поднял голову и проскрипел привычное:
— А-Лан, с добрым утром. Голова не болит?
— Не болит, дедушка Лю.
— И на том спасибо.
Дедушка Лю не верил в его здоровье, как не верил в здоровье никого моложе пятидесяти, но спрашивал из вежливости, и А-Лан отвечал из вежливости. Так заведено.
Он помнил свой первый день в Байцзяцуне так, будто это было вчера, хотя минул уже год. Дядя Чун привёл его в деревню мокрого, грязного, в одной рваной рубахе, и вся улица вышла посмотреть на найдёныша. А-Лан стоял посреди дороги, щурясь на яркое солнце, и не понимал, где он и кто он. Его мутило, кружилась голова, перед глазами плыли пятна, и единственное, что он мог, — это не упасть.
— Как звать-то? — спросила толстая тётка Чжоу, у которой потом поселилась Юэ’эр.
А-Лан открыл рот и ничего не сказал. В голове было пусто. Совершенно, абсолютно пусто, как в колодце, из которого вычерпали всю воду до дна. Ни имени, ни лица, ни даже ощущения, что имя когда-то было. Просто — пустота.
— Не помнит, — ответил за него дядя Чун.
— Совсем?
— Совсем.
Люди переглянулись. Кто-то покрутил пальцем у виска, кто-то вздохнул, тётка Чжоу всплеснула руками и ушла варить кашу — откармливать несчастного. А-Лан тогда не чувствовал себя несчастным. Он вообще ничего не чувствовал, кроме глухой, давящей пустоты в груди, которая болела так, как может болеть место, где когда-то было что-то важное, а теперь — ничего.
Первые недели были самыми тяжёлыми. Тело, сильное и ловкое, отказывалось слушаться — движения выходили слишком резкими, слишком быстрыми, и он постоянно что-то ломал, ронял, задевал. Однажды, помогая дяде Чуню тащить лодку на берег, он так дёрнул за канат, что вырвал крюк из причала вместе с куском доски. Старый рыбак тогда долго смотрел на него, потом покачал головой и сказал: «Ты это… аккуратнее. Сила в тебе, парень, нечеловеческая. А ты с ней не дружишь».
А-Лан не умел с ней дружить. Он вообще не умел ничего, кроме того, что делало его тело само. Когда он брал в руки весло, руки сами находили правильный хват. Когда он смотрел на закат, в груди начинало тянуть так, словно он ждал чего-то, что должно появиться из огненной полосы на горизонте. По ночам ему снились сны, которых он не помнил, но просыпался с мокрым от слёз лицом и не мог объяснить почему.
Люди в деревне отнеслись к нему с той особой добротой, какая бывает у тех, кто сам знает, что такое терять. Дядя Чун не задавал вопросов. Тётка Чжоу подкармливала, ворча, что он слишком худой. Дедушка Лю учил строгать дерево. Кто-то принёс старую одежду, кто-то дал соломенную циновку. И постепенно, день за днём, А-Лан начал становиться частью этой маленькой жизни — таскал сети, чинил лодки, носил воду, слушал ворчание стариков и смех детей.
А потом появилась Юэ’эр.
Она сама пришла к нему — вынырнула из-за плетня, как рыжий вихрь, и уставилась большими, слишком взрослыми глазами. Ей тогда было лет семь, но смотрела она так, будто видела его насквозь, до самой пустоты внутри.
— Ты кто? — спросила она.
— Не знаю.
— А чего не знаешь?
— Забыл.
Она нахмурилась, и её лисьи уши прижались к голове. Потом вдруг протянула руку и ткнула его пальцем в грудь, прямо в то место, где болела пустота.
— Там кто-то есть, — сказала она серьёзно. — Он спит. Но ты его не буди. Ладно?
А-Лан тогда не понял, о чём она говорит, но кивнул. С тех пор девочка привязалась к нему, как к старшему брату, и таскалась везде, болтая без умолку, пока он работал. Жители сначала удивлялись — Юэ’эр ни к кому так не льнула, держалась особняком, но А-Лану доверилась сразу.
Они свернули к реке, где у самого берега стояла хижина дяди Чуня — старая, прокопченная, с крышей, поросшей мхом. Из трубы вился дымок, и в воздухе пахло ухой и свежесваренной кашей. Старый рыбак сидел на пороге, настругивая что-то ножом, и когда увидел А-Лана, поднял голову.
— А-Лан! — голос у него был хриплый, но тёплый. — Заходи. Я тебе гостинцев из города привёз.
А-Лан улыбнулся и перешагнул порог. Внутри было темно и тесно, пахло сушёной рыбой и травами. На столе уже стояли две миски с рисовой кашей, и пар от них поднимался к потолку, смешиваясь с дымом очага. Юэ’эр влетела следом, плюхнулась на лавку и тут же запустила нос в миску.
— А ну погоди! — Дядя Чун шлёпнул её по руке, но беззлобно. — Не обожгись. Расскажи лучше, как тут без меня? Не случилось чего?
— Всё тихо, — А-Лан сел напротив, взял ложку. — Рыба ловилась. Дедушка Лю крышу чинил, чуть не упал, но удержался. Юэ’эр чужих кур считала.
— Я не считала! — возмутилась девочка с набитым ртом. — Я смотрела, чтобы они в огород не лезли.
— Ага. И смотрела так, что три штуки пересчитала.
Юэ’эр фыркнула и запустила в него комком каши, но промахнулась — комок шлёпнулся на стену и медленно сполз вниз. Дядя Чун закатил глаза, но улыбнулся.
— Городские новости слышали? — спросил он, вытирая стену и убирая кашу с пола.
А-Лан покачал головой. Он редко интересовался тем, что происходило за пределами деревни. Большой мир казался ему чужим, пугающим — там, наверное, ждали ответы, которых у него не было, и вопросы, на которые он не хотел отвечать.
— Всё то же, — старик вздохнул. — Власти ищут, кого бы поставить во главу Совета Света вместо Вэй Мина. Кланы грызутся. Говорят, в Чёрных землях опять шевеление началось.
— Война? — тихо спросил А-Лан.
— Не знаю. Может, война. Может, так, шавки лают. — Дядя Чун помолчал, потом добавил: — На рынке ещё говорили, что на севере, у границы с Пределом, какой-то лекарь объявился. Вроде бы из самой секты Лечебных Родников, а ходит по деревням, помогает бедным. Может, к нам забредёт.
А-Лан кивнул, не придавая словам значения. Он доел кашу, поставил миску на стол и посмотрел в окно, где за мутным стеклом виднелась река, спокойная и равнодушная.
Солнце поднялось уже высоко, и его лучи золотили воду, разбегаясь по глади тысячами бликов. А-Лан смотрел на реку, и в груди у него опять заныла пустота — глухая, тянущая боль по тому, чего он не мог вспомнить, но что, чувствовал, было где-то совсем рядом.
— А-Лан, — позвала Юэ’эр, и голос её вдруг стал серьёзным, не по-детски спокойным. — Ты сегодня в город пойдёшь? Дядя Чун говорит, там ярмарка.
Он обернулся к ней, и на мгновение в её тёмных глазах ему почудилось какое-то усталое знание, которое она носила в себе и никогда не показывала.
— Не сегодня, — ответил он. — Может, завтра.
Девочка кивнула и снова стала обычной девчонкой, которая тычет ложкой в кашу и болтает ногами под столом. Но А-Лан уже не мог отделаться от ощущения, что день, когда ему придётся покинуть эту тихую деревню, приближается. Что река, вытолкнувшая его на берег, скоро позовёт снова.
Он не знал, что река уже начала отсчёт. Но река помнила. Река помнила их имена.