Зашторив окна своего кабинета, он снял пистолет с предохранителя. Неспешно прошелся по пыльному помещению, попутно сметая рукой всякий хлам со стола, измученно свалился в кресло и криво усмехнулся. Взгляд покрасневших от недосыпа глаз медленно волочился по каждой поверхности. Полы, подоконники и десятки полок из темного дерева укрывали от лучей заходящего солнца тяжелые слои пыли. Карта мира, смоделированная на огромном столе в самом центре, явно не один раз переделывалась на скорую руку. Башни вырвали с кусками древесины. Границы перечерчивали столько раз, что уже и названий многих городов не разобрать. Со стороны окон на столе виднелись засохшие брызги крови, со стороны двери, похоже, раньше что-то горело. Кое-где о карту тушили окурки — возможно, это и было причиной пожара. Практически все бумаги лежали в беспорядке на избитом временем полу, под шкафом валялась перевернутая чашка с плесенью и остатками какой-то тёмной бурды, а высокое зеркало с широкой и некогда чёрной рамой треснуло в нескольких местах.
Хриплый вздох. Нынешний вид помещения отдавался в груди тупой, истошно ноющей печалью. От шума с улицы раскалывалась голова, но старый родной запах дарил некую долю умиротворения. Тяжелая завеса ресниц сама собой опустилась, пальцы же почти ласково поглаживали пистолет. Лелеяли, утешали, точно запуганного и замерзшего зверька, что, хоть и не вздрагивал от раскатов грома с улицы, всё равно не знал покоя. Там, за окном, раздавались вопли и надрывный плач. Гудели сирены и моторы ванесс. С оглушающим треском рушились целые здания. Время близилось к вечеру. Жгучее солнце скрывало свой горящий алым глаз в облаках и вершинах дрожащих гор. Наверное, на небосвод уже выходила луна.
Хах... Железо не может испытывать страх, знаете ли. Ни страх, ни боль, ни океаны сожалений, и тем не менее молодой человек сильнее прижал пушку к груди, почти что обнимая. Голова склонилась на бок, как у сломанной куклы, и даже веки молодого человека не дрогнули, когда его затылка коснулась из неоткуда появившаяся рука. Чужая, холодная, словно у трупа, она зарылась своими длинными бледными пальцами в кроваво-красные волосы, самозабвенно перебирая длинные пряди, а над ухом раздался знакомый голос.
— Прискорбная картина, право слово, — хмыкнул почти скучающе незваный гость. — Герой человечества, Риет Кастарра, запирается у себя и вот-вот саму смерть в уста поцелует. Я почти что преисполнен горьчайшей тоской, мой дорогой-...
— Заткнись хоть на минуту, — шикнул на того Риет на удивление спокойно.
— И не подумаю, — чужая рука оставила волосы Кастарры, вместо этого скользя кончиками пальцев к его острой скуле. — После смерти ты меня не вспомнишь, так к чему мне это скучное молчание?
Кастарра качнул головой, отмахиваясь от навязчивой конечности. Поднял глаза к разбитым настенным часам, когда холодное дуло коснулось его виска, и нажал на курок.
Выстрел в главном штабе раздался в 22:14. Примерно таким и был конец.
Но не начало.
Началом было то, что чёрный снег осыпал летнюю землю. Умирала трава, укрытая этим тёмным одеялом, руки, ловившие чёрные снежинки, и некому было осведомить людей, что то не снег был вовсе.
Пепел. Останки заживо сгоревшего божества. Последнего на этом мрачном небе.
В тот день на улицах играли дети, вдоль берегов гуляли молодые пары, а старики кормили кошек на скамьях. К далеким небесам взлетали птицы, обречённые вскоре пасть на землю замертво, ведь в полдень небо резко потемнело. Взвыл ветер, несущий на спине метель чёрного снега. Она же, целуя проклятыми губами каждый уголок мира, погрузила землю в беспокойный сон.
Солнце исчезло, луна не появилась. В тусклом свете уличных фонарей случайные прохожие визжали подобно свиньям на скотобойне и едва ли можно было разобрать в том адском шуму простое слово:
— Больно! — вторил хор агонии из тысяч голосов. Вторил всеми голосами мира, когда чёрный снег касался человеческой кожи.
Точно дьявольская печать, каждая крупица черного снега пронзала своим морозом нежные лица людей, превращая их в темный лёд. Его нельзя было ни растопить, ни содрать с тела — да что уж там, даже прикоснуться.
Шли дни, но снег не прекращался. Мир усеяли кричащие статуи, навеки закованные в ледяную агонию. На старом вокзале остался стоять памятник из молодого парня в форме и обнимающей его девушки, что только-только дождалась любимого. На площади крошечная рука выпустила красную ленту от подарка на седьмой день рождения. В парке у озера застыла пожилая пара, а на земле перед ними — клевавшие хлеб птицы.
Вскоре снежную бурю сменила дождевая. Гром своей мощью взрывал барабанные перепонки, золотые молнии испепеляли леса, а непроглядные стены ливня окрасили мир в красный.
В нём не было воды. Одна лишь кровь.
Горячая и чистая — она была похожа на вино, отнюдь не на следы убийства в небе. Выжившие люди, точно крысы, спустились жить под землю в норы, снова и снова складывая руки в молитвах к пустоте. Дрожала земля, трескались стены каждого храма — в предсмертном пении разбился каждый колокол, точно оповеститель судного дня. Судного дня, что длился почти 40 лет.
Затем же — тишина.
Мягко убрав тучевую вуаль, разбитой земле улыбнулась луна — так мягко, иронично, словно знала, что рассвет совсем не близок. А может, он уже и не наступит никогда.
Лишь смерть осталась танцевать на сцене, что стала могилой тысяч городов. Кружилась, хохотала, и даже солнце побоялось посмотреть, как грациозно та плясала на обломках заброшенных домов.
Позднее выжившие люди назовут то время «Падением неба», и последним, что рухнуло тогда, была Великая Стена — стена на самом краю мира. Когда-то люди верили, что та стена скрывает за собой лишь бесконечный океан, да и была защитой от морских чудовищ.
Вот только от какого зверя нужен щит высотой в 12 000 метров?
Трещины с гулом, потрясшим небеса в который раз, разбежались вдоль стены. Обломки полетели вниз, как домино.. Даже забавно, никто даже не думал, что Великая Стена окажется такой хрупкой. Земля рыдала, ввысь взлетала пыль, пока однажды на границе прежнего мира не остались только жалкие обломки — их однажды назовут «руинами».
Мир, которым его знали, был убит. Когда же пыль улеглась, укрыв его могилу, на свет матери звёзд стали выбираться выжившие. Полнолуние — точно холодный глаз владычицы ночи, тянулось лучами к обломкам стены, демонстрируя своими софитами новую землю.
Землю упырей.