Хару

1

Хотя сам фестиваль фейерверков должен был начаться только завтра, у моста Тёсэй всё уже выглядело полностью готовым. Даже после восьми вечера у палаток толпились люди. Молодёжь в юкатах и лёгких летних костюмах наслаждалась предпраздничным вечером кто как хотел.

В ближайшей лавке мы взяли тако-райс навынос и съели его рядом, сидя на скамейке. Стоило хоть немного расслабиться, и я, кажется, тут же разрыдался бы. Поэтому я нарочно ни о чём не думал и просто, размеренно отправлял тако-райс в рот. Хару молча пробовала незнакомый вкус, но, похоже, ей понравилось: она до последней крупинки ела всё в том же ровном темпе.

— Благодарю за угощение.

Она аккуратно сложила ладони перед грудью и убрала пустой контейнер. Потом Хару пошла к мосту Тёсэй и, почти перегнувшись через перила, стала смотреть вниз, на широкую реку Синано. Я попробовал повторить за ней, но в темноте водную гладь почти не было видно. Зато шум течения мягко звучал в темноте и будто гладил моё сердце, измученное тревогой и страхом.

Когда Хару наконец заговорила, голос у неё был низкий, и в нём слышалась какая-то невыразимая решимость.

— Это ведь из-за меня, да?

— Что?

— Правнучка исчезла потому, что я переместилась во времени, так ведь?

— Нет, Хару, это не твоя вина!

Я сразу, почти резко, возразил. Но её прямой взгляд говорил: что бы я ни объяснял, она всё равно не собирается отказываться от мысли, что виновата сама. Хару слабо улыбнулась, отвела от меня глаза и снова посмотрела на реку.

— Люди будущего все добрые. Особенно ты, Макоцу. Ты и правда добрый человек.

Правда ли? Мне казалось, что Хару намного добрее меня.

— В моё время прежде тоже добрых людей хватало. Но началась война, еды стало мало, всем пришлось изо всех сил думать только о себе, и всё очень быстро изменилось.

Наверное, вспомнив это, Хару болезненно скривилась, продолжая говорить.

— Страшнее всего на войне не налёты. Война, знаешь, может сделать из человека и зверя, и демона. Я многое видела… такое, чего видеть не хотела.

— Хару…

— Когда ничего не случилось, быть добрым человеком не так уж трудно. Когда что-то происходит, вот тогда и проступает, какой человек на самом деле. У тебя дорогой человек из-за меня исчез, а ты всё равно обо мне заботишься. Макоцу, ты и правда добрый.

Мне стало стыдно, и я опустил голову.

— Значит, правнучка хорошего человека себе в мужья выберет.

— Я вовсе не добрый.

Я больше не смог сдерживаться и выплеснул то, что держал в себе с того момента, как понял, что Аки исчезла. Нет, даже намного раньше.

— Надо было сразу нарисовать ей фейерверк и отдать, плевать на всякие конкурсы. Если бы получилось плохо, я мог бы перерисовать хоть сколько угодно раз… И в Нагаоку я хотел поехать вместе с ней. Правда хотел. Но начал думать, что такой, как я, не подхожу… что Хаяма слишком яркая для меня.

Я вовсе не добрый. Я просто трусливый и слабый.

— Я так и не сказал Хаяме, что люблю её. Ведь у нас были телефоны, я думал, что мы всегда сможем встретиться. Я даже представить не мог, что она вот так вдруг исчезнет… Я всегда такой. Всегда ошибаюсь в самый важный момент. У меня нет смелости. Если бы у меня было хоть немного больше смелости, может, Хаяма не исчезла бы. Может, и тебе не пришлось бы попадать в будущее и проходить через всё это.

Признать собственную слабость было больно. Но когда я, почти выдавливая из себя слова, произнёс всё это вслух и Хару приняла мои сожаления, в этом почему-то было и спасение.

— Хару… Я вовсе не тот хороший человек, который подходит Хаяме. Я всё время молчал… Прости.

— Вот как…

Хару молча слушала. Потом снова перевела взгляд на Синано и какое-то время совершенно не двигалась. С непроницаемым лицом она смотрела на воду, даже не моргая.

Наконец Хару глубоко вдохнула и заговорила.

— И во время войны, и в будущем боль от того, что ты так и не сказал любимому человеку «люблю» и больше не можешь с ним встретиться, не меняется.

— …А?

— У меня есть милая младшая сестра-близнец, моя гордость. Неудивительно, что он выбрал её.

— Близнец?

— Хару — моя сестра-близнец.

И после этого Хару начала рассказывать историю, которая оказалась куда дальше от всего, что я мог вообразить.

Её семья и семья Минору жили по соседству, дом к дому. Кровного родства между ними не было, но из поколения в поколение они общались почти как родственники. Когда Минору было шесть лет, в соседнем доме родились девочки-близнецы. Это случилось в день, когда долгая суровая зима Нагаоки наконец заканчивалась и чувствовался долгожданный приход весны. Для Минору, у которого были только братья, эти сёстры, наверное, стали почти настоящими младшими сестрёнками. При каждом удобном случае он возился с ними.

Сёстры тоже очень привязались к Минору и, несмотря на разницу в возрасте, всё время хотели играть вместе с ним. Как и положено близняшкам, они были очень похожи лицом. В одинаковых кимоно и с одинаковыми причёсками они дружно бегали за Минору.

Трое росли как брат с сёстрами, друзья детства. Но Минору был ловок во всём — бейсбол, камешки, карточки, что угодно, — и постепенно сёстры начали смотреть на него с тихим восхищением.

Каждое лето они втроём смотрели фейерверки у подножия моста Тёсэй. Только в этот день им разрешали выходить вечером, потому что с ними был Минору, и, едва приближалось лето, сёстры начинали загибать пальцы, дожидаясь фестиваля.

А Минору смотрел на фейерверки и негромко бормотал: «В прошлом году он раскрывался иначе» или «Такой я вижу впервые». Маленькие сёстры не очень понимали, о чём он говорит, но он казался им взрослым, и они старались не пропустить ни слова.

Когда четырнадцатилетний Минору исполнил давнюю мечту и начал работать пиротехником на ближайшей фабрике, они стали встречаться втроём гораздо реже. Чтобы стать настоящим мастером фейерверков, ему нужно было слишком многому научиться, да и сами сёстры уже выросли и больше не могли по-детски бегать за ним следом.

На следующий год сёстры снова вдвоём смотрели фейерверки с привычного места у моста Тёсэй. Может быть, один из них запустил Минору… От одной этой мысли фейерверки казались ещё прекраснее, чем прежде.

Но это продолжалось всего два года. В 1938 году, когда сёстрам исполнилось десять, из-за войны фестиваль фейерверков пришлось отменить. Фабрика, где работал Минору, тоже сократила производство. И всё же его чувство к фейерверкам, видимо, оставалось сильным. Сёстры заметили, что в маленьком сарае, построенном во дворе дома, Минору тайком продолжает делать фейерверки.

Тем летом, когда сёстрам было пятнадцать, война постепенно становилась всё ожесточённее, и по всей Японии расползалось тревожное настроение. Мать, жалея юных дочерей, от которых постоянно требовали скромности и лишений, сшила им новые юкаты. Наверное, трудно было достать одну ткань сразу на две: одна юката была тёмно-синей, как ночное небо, с узором, где фейерверки распускались словно мелкие цветы; другая — из красноватой, немного более простой ткани.

Старшая сестра заметила, как взгляд младшей притянуло к тёмно-синей юкате. А ещё старшая лучше младшей умела прятать собственные чувства.

— Я эту красную хочу.

Она первой сказала это почти капризным тоном, и никто не усомнился в её словах.

— Тогда я вот эту возьму.

Младшая мягко произнесла это и взяла тёмно-синюю юкату. Надев новые юкаты, сёстры решили насладиться последним за долгое время вечерним выходом. Они обошли город и остановились передохнуть в своём обычном месте у моста Тёсэй. И тут перед ними прошёл Минору в праздничной куртке вместе с мастером и другими учениками.

Они иногда видели его издалека, но как следует встретиться лицом к лицу не получалось уже несколько лет. Минору стал выше и мужественнее, чем в её памяти, и сердце старшей сестры само собой забилось быстрее.

Минору тоже заметил сестёр и на миг застыл. Но при мастере юноше и девушке нельзя было вот так запросто заговорить друг с другом. Они прошли мимо без слов, и всё же Минору всё это время смотрел в их сторону.

Нет, не так. Он смотрел не на них. На младшую сестру, мягко улыбающуюся в тёмно-синей юкате, где распускались фейерверки. Словно притянутый к ней, он смотрел только на неё и так прошёл мимо. Для старшей, стоявшей рядом и ни на мгновение не встретившейся с Минору взглядом, это было очень жестоко.

Вернувшись домой и распустив волосы, старшая сестра тихо посмотрела в зеркало. Там было только лицо, которое она знала лучше всех на свете. Даже родители иногда путали их одинаковые лица. Но, наверное, что-то всё-таки отличалось. Минору ведь замечал даже тончайшую разницу в цветах фейерверка. Значит, в младшей было что-то, чего не было в старшей.

Лёжа рядом, старшая украдкой наблюдала за младшей. После того как они разминулись с Минору, младшая почти перестала говорить, но глаза у неё сияли. И сейчас щёки её были слегка разрумянены, и старшая подумала, что при том же самом лице сестра выглядит красивой.

Ничего страшного. Прятать такие вещи я умею. Оставался только один путь. Старшая поклялась навсегда запечатать свои чувства.

Вскоре после этого, уже без ведома старшей сестры, обе семьи обо всём договорились. Минору в любой момент могли прислать повестку. Когда младшей исполнится шестнадцать, они с Минору должны были сыграть свадьбу. Перед младшей сестрой, которая смущённо сообщила ей об этом, старшая улыбнулась от всего сердца.

— Радость-то какая. Хорошо. Правда хорошо.

Никто не знал, что творилось у неё внутри. Старшая умела прятать чувства, а радость за младшую и Минору была настоящей. Ни разу не выдав тайной любви, она незаметно помогала младшей, которая в соседнем доме неловко училась хозяйству.

Связь близнецов делала боль ещё острее. И всё же старшая ясно понимала и другое: пусть она не жена, но она сестра, а значит, может открыто быть рядом и заботиться о Минору.

Однажды вечером старшая пришла в дом младшей, и они вместе сидели за починкой одежды. Минору, что случалось редко, выпил и задумчиво смотрел на них обеих. Старшей было не по себе от его непривычно пристального взгляда, но тут он словно ни к кому конкретно не обращаясь произнёс:

— Когда война закончится, я хочу сделать фейерверк, похожий на вас, близняшек.

От этих слов у неё перехватило грудь. Довольно. Больше мне желать нечего.

Повестка пришла всего через два месяца.

— Хорошо, что не будет фейерверков на проводы. Фейерверки не для таких моментов.

Минору тихо сказал это и спокойно начал собираться на фронт. Младшая закрыла двери, чтобы её не увидели соседи, заперлась одна в дальней кладовой и плакала, подавляя голос. Ни одного всхлипа наружу не вырвалось, но Минору и старшая сестра, жившая по соседству, всю ночь слышали этот беззвучный плач.

Старшая, не дрогнув лицом, вместо младшей готовила вещи для Минору. Изо всех сил искала хорошую ткань, которую в последнее время стало трудно достать, шила бельё и верхнюю одежду, передавала всё младшей. Из драгоценного белого риса делала онигири. Не жалея времени, ходила по соседям ради пояса-оберега в тысячу стежков для уходящего на фронт солдата: на нём тысяча узелков завязаны красной нитью, в знак молитвы о его безопасности.

Как Минору и младшая провели последнюю ночь перед его отправкой, старшая не знала: она ведь не спала с ними под одной крышей. Хрупкая, слабая младшая, возможно, наплакалась в постели и уснула от усталости. А старшая, не сомкнув глаз, всю ночь смотрела на соседний дом.

На рассвете, пока вокруг ещё никого не было, старшая заметила, как Минору быстро вышел во двор. Она выскользнула через чёрный ход и, спрятавшись за сараем, проследила за ним. Минору держал что-то тяжёлое, завёрнутое в газету. Убедившись, что поблизости никого нет, он открыл сарай во дворе Хаяма и осторожно положил свёрток вместе с газетой в жестяную банку.

Когда взошло солнце и настал час отправки, обе семьи вместе пошли провожать Минору на станцию. В военной форме, отдавая мужественную честь, он выглядел храбрым и достойным. Младшая трогательно сдерживала слёзы и изо всех сил пыталась улыбаться ему, уходящему на войну.

Провожая тронувшийся поезд японским флажком, старшая удивилась, когда встретилась с Минору взглядом. Она была уверена, что кроме младшей он никого не видит. Но Минору, точно зная, что перед ним старшая, крепко посмотрел ей в глаза и едва заметно, беззвучно одними губами сказал:

«Прошу».

Не успела она убедиться, что поняла правильно, как поезд с Минору ускорился и стал удаляться. Старшая ещё долго смотрела туда, где он исчез, а потом обняла младшую, которая стояла рядом, опустив голову и не в силах двинуться, и тихо кивнула.

Всё, что было дальше, осталось в памяти как череда отчаянных, изматывающих дней. Налётов становилось больше, война с каждым днём ожесточалась, еды не хватало. Не зная, сколько это ещё продлится, сёстры держались друг за друга и всеми силами старались пережить очередной день.

Старшая сама ни разу не заговаривала о Минору. За его жизнь вслух тревожилась только младшая. Из-за этого люди вокруг шептались, что старшая на удивление холодна.

В ночь на первое августа старшая, как всегда, одна стояла во дворе своего дома и смотрела на небо. Раз в день она обращалась к ночному небу и молилась, чтобы Минору был жив. С той ночи, когда он ушёл на фронт, она делала это каждый день. Тайный обряд, о котором никто не знал.

В ту ночь на небе не было ни облачка, и бесчисленные звёзды сияли над головой. Как фейерверки. Мириады звёздных искр наложились в её памяти на свет бесчисленных огоньков, которые фейерверк рассыпает после цветения, и от внезапно нахлынувшей тоски грудь сжало.

Интересно, Минору сейчас тоже смотрит на это звёздное небо? Где он сейчас и что делает?

— …Пожалуйста, пусть он будет жив.

Стоило ей произнести это как молитву, снаружи завыла воздушная тревога. Старшая бросилась к веранде дома Хаяма и крикнула внутрь:

— Хару!

— Сейчас иду!

Гул летящих B-29 становился всё громче. Старшая, не колеблясь, направилась к сараю во дворе Хаяма и быстро открыла дверь. Из жестяной банки, спрятанной так, чтобы не бросалась в глаза, она достала эскиз и спрятала у груди. И почти в тот самый миг, когда она поднялась, где-то совсем рядом прогремел особенно мощный взрыв.

— Ах!

То ли от спешки, то ли от удара старшая споткнулась и упала в сторону сарая. В тот же миг всё перед глазами залило вспышкой.

Синано текла всё так же неторопливо, как и тогда. Перед неожиданным признанием Хару я потерял дар речи.

— Открыла глаза, а вокруг, хоть до того была ночь, солнце светит вовсю. Я удивилась. Потом увидела Макоцу… и узнала, что попала в будущее.

Хару говорила мучительно, одиноко.

— Прости меня за глупую ложь. Когда Макоцу спросил: «Ты Хару?» — я… невольно. Хоть в будущем, хоть ненадолго, мне захотелось побыть невестой Минору. А ты купил мне такое белое платье, будто свадебное, и я была счастлива.

— …Угу.

— Когда в небе B-29 и не знаешь, что будет завтра, я думала: что толку болтать о чае или о том, кто кого любит. Но, попав в будущее, поняла. Не из-за войны мы не знаем, что будет завтра. Никто никогда не знает, каким будет завтра.

— …Угу.

— Я больше не хочу жалеть вот так.

— Угу.

Мы медленно пошли рядом, катя велосипед. Оба молчали. В ночном городе раздавался только скрип ржавого велосипеда. Я шёл слева от Хару, а мою голову, сердце, поле зрения — всё до последнего — занимала мягкая, тихая улыбка Аки. Её образ всплывал и исчезал, как лепесток, и где-то глубоко в груди тупо, больно сжималось.

Я хочу её увидеть. Я не мог думать ни о чём другом. Только приехав в Нагаоку, я впервые понял, что значит слово «тоска».

Когда-то Аки сказала, что не верит в судьбу. Она верит, что завтрашний день меняется от того, как ты живёшь сегодня. Не в то, что нужно просто ждать, пока шестерёнки времени сами провернутся. Если шестерёнки остановились, их надо толкнуть самому.

Я всем сердцем считаю прекрасной Аки, которая вот так изо всех сил живёт свою жизнь. Она кажется мне драгоценной. Я хочу быть человеком, которого не стыдно поставить рядом с Аки. То, что я встретил Аки и приехал в Нагаоку, то, что потерял её из виду, встретил Хару и теперь иду по улицам Нагаоки, катя рядом велосипед, я не хочу списывать на такое простое слово, как «судьба». Я ни за что не приму судьбу, в которой больше никогда не увижу Аки. Я больше не хочу жалеть вот так.

— …Обещаю.

Я произнёс это, словно убеждая самого себя, и крепко держал решение в груди.

— Да… обещание.

Хару ответила почти как будто самой себе. Я хотел сорваться с места прямо сейчас, но сдержался: было видно, что усталость Хару дошла до предела. От спешки ничего хорошего не выйдет. Мы решили пока вернуться к пустующему дому. На самом деле я хотел хотя бы Хару поселить в гостиницу. Но вечером накануне фестиваля в Нагаоке найти свободный номер было невозможно.

По дороге мы, будто по молчаливому согласию, свернули в святилище. Это было святилище Хираката. Хару сказала, что со времён её детства главное здание и прочие постройки перестроили, но в детстве она часто приходила сюда с семьёй.

Поклонившись, мы пошли по дорожке внутрь. У места для омовения Хару выпрямила спину и очистила руки и рот уверенными, ничем не сбившимися движениями. Они напомнили мне Аки. Хотя рядом нас было двое, у меня возникло чувство, будто Аки тоже здесь и мы втроём идём вместе. Я следовал за Хару, то проваливаясь в реальность, то возвращаясь в воспоминания.

Потом Хару чуть согнула колени, и с её губ тонкой струйкой стекла вода.

— А…

Отведя взгляд и так же выплёвывая воду рядом, я почувствовал к Хару нежность, совсем другую, не похожую на чувство к Аки.

Перед залом поклонения мы снова поклонились и позвонили в колокольчик. Из двух монет по пятьсот иен, которые едва оставались в кошельке, одну я передал Хару. Мы бросили по монете, дважды поклонились, дважды хлопнули в ладони и в конце ещё раз сложили руки.

Я украдкой посмотрел на Хару. Она закрыла глаза и с серьёзным лицом держала ладони вместе. Интересно, о чём она молится? Я тихо отвернулся вперёд, закрыл глаза и крепко, всем сердцем пожелал: пусть Аки вернётся в этот мир. Больше мне было нечего просить.

Мы вышли из святилища и снова пошли, катя велосипед. До дома бабушки Аки оставалось совсем немного, когда мы обернулись на звук, похожий на звон колокола, и сильный свет за спиной.

— Э…?!

В тёмном ночном небе распустился большой белый цветок. Пока величественные, ослепительные лепестки текли по небу, за ними догнал гул фейерверка. Белый цветок в ночи был сильным, тёплым и благородным, и я, будто заворожённый, широко раскрыл глаза.

Следом поднялся ещё один. По бездонно-чёрному, словно глубокая трясина, ночному небу от центра снова ровным кругом потёк строгий белый свет.

— Почему у меня слёзы текут?

Я посмотрел на Хару. Она плакала и неотрывно, жадно смотрела на свет. Не могла отвести глаз от фейерверка. Я тоже сразу снова поднял лицо. Когда взлетел третий фейерверк, сердце почему-то заполнилось чувством, похожим на молитву.

До-о-он.

Больше не было слышно ничего. Вокруг разлилось торжественное время. Всего поднялось три залпа, потом свет исчез, и вернулась тихая ночь. Какой невероятный фейерверк. Даже на взгляд непосвящённого было ясно: это не обычные фейерверки. Они сжимали сердце зрителя и обращались к нему с огромной силой.

Придавленный тремя белыми цветами, я какое-то время не мог ни пошевелиться, ни сказать ни слова. Только когда город снова погрузился в тишину, я достал телефон и стал искать, что это были за фейерверки. На экране появились невыносимо горькие факты.

1 августа 1945 года в 22:30, ровно в это время, Нагаока пережила большой авианалёт. Налёт был настолько страшным, что выгорело около восьмидесяти процентов города, а погибло почти полторы тысячи человек. Даже после окончания войны и многих прошедших лет этот налёт долго оставался для жителей Нагаоки глубокой раной и скорбью. Нельзя допустить, чтобы война повторилась.

С этим чувством, в память о погибших и с молитвой об упокоении жертв войны, с 2003 года каждый год 1 августа в 22:30 здесь запускают три чисто-белых фейерверка.

— Белые хризантемы…

— …Понятно… Значит, Япония проиграла.

— А…

Даже после того как фейерверки погасли, Хару всё смотрела в небо и тихо плакала. Я поспешно попытался спрятать от неё телефон. Но три фейерверка были куда красноречивее любого экрана.

— И без этой штуки понятно. По нынешним фейерверкам всё ясно… Значит… Япония проиграет.

Когда я подумал, чем Хару и люди её времени пожертвовали ради страны и победы, я ничего не смог ответить. Только моргал ненормально часто. И это молчание само рассказало жестокую правду. Всё поняв, Хару заговорила таким же ровным голосом, как всегда.

— Макоцу, ты молчал, потому что думал, будто мне будет больно?

— …Прости.

— Всё-таки ты добрый человек, Макоцу…

Хару долго, глубоко дышала. Потом, мягко качая головой, сказала так спокойно, будто хотела меня успокоить:

— Может, мы и проиграем, но через две недели, 15 августа, война закончится, да? И потом придёт вот такое светлое будущее? Тогда этого достаточно. Главное только это. Если война закончится, значит, достаточно.

2

Вернувшись к пустующему дому, я расстелил на деревянной веранде взятые с собой полотенца и устроил простую постель.

— Хару.

Даже теперь, когда я знал, что прабабушкой Аки, бабулей Хару, была не девушка передо мной, а её младшая сестра, я на мгновение задумался, можно ли и дальше звать её этим именем. Но сама Хару ничего не сказала, и я решил пока оставить всё как есть.

— Нужно было заранее подумать о ночлеге. Прости, я совсем не сообразил… тебе из-за меня придётся спать почти под открытым небом.

— Да что ты.

Хару беззаботно улыбнулась и, проверяя, удобно ли лежать на веранде, сказала:

— Значит… сегодня ночью налёта не будет. Вот оно как. Давненько я не засыпала с таким спокойным сердцем.

Я отошёл немного от веранды, сел у корней старой хурмы в глубине двора, возле сарая, и лёг, подложив под голову рюкзак.

В ночном небе мерцали звёзды. Столько я в Токио никогда не видел. Эти бесчисленные крошечные огоньки почему-то давили на грудь. Тело вымоталось до предела, но мысли о завтрашнем дне не давали уснуть.

Похоже, Хару чувствовала то же самое. Через какое-то время её тихий, почти обращённый к самой себе голос пролился в безмолвный задний двор.

— Тот учитель… хороший человек оказался. А я думала, все американцы — бездушные чудовища. Но… выходит, не так оно.

Я понимал, что ответа от меня не ждут, и всё равно не смог промолчать.

— Тебя ведь так учили в твоей стране. Это не твоя вина, Хару.

— А только ли страна виновата?.. Разве на мне самой вины нет?

Я не знал, что на это ответить.

— Макоцу, ты войны не знаешь?

— Знаю… и не знаю. Сейчас в мире тоже есть страны, где идёт война. Но сам я её не переживал. Я знаю о ней только из телевизора и интернета.

— Вот уж счастье так счастье. И пусть бы ты всю жизнь войны так и не узнал, Макоцу.

Я приподнялся и показал Хару на телефоне одну картинку, которую нашёл, когда искал сведения о Большом фестивале фейерверков в Нагаоке.

— Это фейерверки Нагаоки, их нарисовал человек по имени Киёси Ямасита. Точнее, не совсем нарисовал… это аппликация.

— Ах ты ж…

Как и я, когда впервые увидел эту работу, Хару, кажется, от переполнения чувств не сразу смогла сказать что-то ещё. В ночном небе один за другим расцветали разноцветные фейерверки. Их свет отражался в воде Синано, будто в зеркале. Берега были заполнены людьми, любующимися праздником, а над всем этим, словно завершая картину, сиял целый слой звёзд. С первого взгляда трудно было поверить, что это аппликация: настолько живо и тонко были переданы детали. И всё же в картине была мягкость, от которой становилось тепло.

— Человек, который её создал… кажется, говорил: «Вот бы все бомбы были фейерверками».

Хару не отрывала глаз от экрана и несколько раз сильно кивнула.

— И правда. Правда ведь…!

Потом она неуверенно достала из-за пазухи лист бумаги.

— Это моё сокровище.

Она робко протянула мне эскиз фейерверка, нарисованный Минору. Тот самый, который, по её словам, она каждый раз во время налётов доставала из сарая, прятала у груди и берегла как самое дорогое.

— Сам снаряд я, конечно, с собой не утащу. Но думала: если сохранить хотя бы этот эскиз, когда Минору вернётся живым и невредимым, он сможет снова сделать этот фейерверк.

— Можно посмотреть?

Сложенный вчетверо лист уже заметно обветшал, и я раскрыл его очень осторожно, чтобы не порвать.

— Невероятно…

По стилю он отличался от того, что я видел недавно на фабрике фейерверков, но это был красивый, тщательно прорисованный эскиз. В каждом штрихе чувствовались бесконечная любовь Минору к фейерверкам и его прямой, честный характер.

— Правда… близнецы.

На эскизе были расположены два шара — красный и синий.

— Вот этот… ты, Хару?

— С чего понял?

— Любой бы понял. Это цвет твоей доброты.

С разрешения Хару я сфотографировал эскиз, а потом вернул ей лист.

— Значит, не только о младшей он думал. Минору и обо мне тоже думал, когда рисовал.

Глядя на эскиз, Хару словно забыла спрятать лицо и тихо пробормотала себе под нос:

— Если бы вместо бомб я увидела, как в небо поднимается этот фейерверк… Мне бы, знаешь, больше ничего и не надо было.

Это было её желание — такое скромное, почти до боли маленькое, и всё же, наверное, до сих пор она не могла произнести его вслух.

Я вернулся под хурму и снова лёг у её корней. Хару, похоже, тоже не спала: она тихо лежала на веранде и смотрела в небо.

— Нельзя так… Когда вот так лежишь, так хочется увидеть Минору, что сил нет.

Свидетелями этих тоскливых чувств, которые она всё это время прятала, сейчас были только я и бесчисленные звёзды. Лёжа на земле, я всем телом принимал бескрайнее ночное небо без единого облака.

— Я тоже… так хочу увидеть Хаяму, что сил нет.

Не знаю, сколько прошло времени. Убедившись, что Хару крепко уснула, я тихо поднялся. Стараясь не шуметь, достал из рюкзака скетчбук, краски и кисти. Небо было безоблачным, и одного лунного света, похоже, должно было хватить.

— Пусть она будет цела…

Прошептав это, я окунул кисть в воду, оставшуюся в бутылке. Я взял кисть в руки впервые с церемонии окончания триместра, когда узнал, что моя работа не прошла конкурс.

Все часы, проведённые вместе с Аки в кабинете рисования, окружили меня и закружились спиралью. Я кое-как набросал карандашом основу и сразу начал рисовать, почти не помня себя.

Честно говоря, я всё ещё понятия не имел, как вернуть Аки. Но после признания Хару, на обратном пути от Синано, когда я решил, что больше никогда не хочу жалеть вот так, первое, что пришло мне в голову, — нарисовать эту картину. Поэтому стоило Хару уснуть, как я тут же поднялся и достал скетчбук.

Я вложил в кисть все чувства, какие только были, и повёл ею по белой бумаге. Сколько бы чувств я ни вложил, я, к сожалению, не смогу нарисовать работу, с которой поступают в художественный вуз, или картину, которая получает приз на конкурсе. Но сейчас я хотел нарисовать — нет, должен был нарисовать — совсем не такую картину.

Я рисовал не потому, что хотел поступить в художественный вуз. И не потому, что хотел награду. Может быть, из-за нехватки техники через неё не передастся ничего, кроме чувств. Но зато эти сильные чувства обязательно дойдут. Это будет картина для одного-единственного, особенного человека. Картина, написанная всеми моими чувствами к Аки без остатка. Моя картина, которую мог нарисовать только я.

На листе скетчбука постепенно проступали белые лучи света. Странно. Даже терзаясь пустотой от потери Аки, я рисовал, окружённый спиралью воспоминаний о ней, и мне казалось, будто она совсем рядом. Я был один, но будто мы всё равно были вместе.

Пока я рисовал, я сам уже не понимал, делаю это по собственной воле или какая-то другая сила заставляет меня водить кистью. Обычно, когда я рисую, в голове есть образ: вот такую картину я хочу создать. Но образ остаётся всего лишь образом, и потом я мучаюсь, пытаясь понять, как перенести его на бумагу так, чтобы он стал настоящей картиной. Но сейчас… я знал, что именно рисую. Это был не образ, всплывший у меня в голове. Я знал эту картину.

Под утро я закончил рисунок фейерверка: на фоне непроглядной ночи расцветала ослепительная, почти божественная огромная белая хризантема, похожая на молитву. Он до мельчайшей детали совпадал с тем рисунком, который мы с Аки видели в синкансэне. Но, в отличие от того старого листа, этот был только что закончен, совсем новый, и тихо цвёл в ночном саду Нагаоки.

— Хаяма… я нарисовал рисунок фейерверка.

Охваченный удовлетворением и приятной усталостью, я кое-как убрал за собой и уснул.

3

На следующий день я проснулся, не выдержав ослепительного солнца. Хару уже давно встала и успела привести себя в порядок. Она сидела на открытой веранде, где сохла нарисованная ночью картина с фейерверком, и задумчиво смотрела на неё.

Похоже, дело близилось к полудню. Пока сон окончательно отпускал меня, я молча смотрел, как Хару не отрывает глаз от рисунка. Наконец она будто что-то для себя решила и тихо, словно уговаривая саму себя, прошептала:

— Как бы тяжело ни было, стоит увидеть фейерверк — и силы возвращаются. Даже если больно, даже если трудно, надо жить изо всех сил и сиять, как фейерверк.

Я уже слышал эти слова.

— Это сейчас… твой девиз, Хару?

— А…

Наверное, она думала, что её никто не слышит. Услышав мой голос, Хару вздрогнула и резко обернулась.

— Угу. То есть… нет. Это Минору как-то давно тихонько мне сказал.

— Понятно…

Слушая её, я вдруг понял: чувства Минору прошли сквозь время и дошли до Аки. И точно так же не только Аки, но и само моё присутствие здесь сложилось из бесконечных переплетений тысяч жизней.

Хару бережно взяла уже высохший рисунок и, не глядя на меня, сказала:

— Это… вчерашний фейерверк, да?

— Да.

— Хорошо нарисовано… правда хорошо.

— Спасибо.

Самый обычный разговор. Но от того, что мы вот так спокойно встретили утро, без страха и тревоги, у меня защемило в груди, будто это было чем-то невообразимо драгоценным.

— Ну что, начнём.

Хару вдруг хитро усмехнулась и, не обращая внимания на моё замешательство, бодро оседлала велосипед. Я едва успел остановить её, когда она уже собиралась тронуться, и снова повторил:

— Нельзя!

— Почему? Я хорошее придумала. Раз из-за меня правнучка исчезла, значит, если я вернусь, она тоже вернётся.

— Я не хочу возвращать Хаяму таким способом! Мне нужно, чтобы и Хаяма, и ты были счастливы! Если уж тебе и возвращаться, то хотя бы во время после войны… Я обязательно найду способ. Обязательно. Просто подожди ещё немного! Пожалуйста!

Но сколько бы я ни говорил, Хару не желала слушать. Она упрямо твердила, что ещё сегодня вернётся в ту ночь 1 августа 1945 года, когда начался авианалёт.

— Но ведь бомбёжка!

— Ничего. Это будущее, тут должны быть вещи, которым налёт нипочём. Перед тем как вернуться, я всё куплю и заберу с собой!

— Если верить тому, что я нашёл в сети, это был не такой налёт, от которого можно защититься такими вещами…

— Не знаю я никакой сети. Ко мне это отношения не имеет.

— Но там написано про авианалёт.

— Всё равно вернусь!

— Я не могу отпустить тебя, зная, что там будет бомбёжка!

Кажется, я ещё ни разу в жизни не спорил с кем-то таким громким голосом. Я всегда считал себя человеком, у которого и радость, и злость, и печаль выражаются слабо, и впервые узнал, что во мне есть такая сторона.

— Если принесу с собой вещи из будущего, хоть одну жизнь, хоть две, да можно будет спасти. Я покажу тебе, Макоцу, что даже такая, как я, может изменить будущее.

Как мне её переубедить? Я лихорадочно искал хоть какой-нибудь довод.

— Менять прошлое из-за путешествий во времени запрещено.

— А кто такое правило установил?

— Что?..

— Государство? Закон? Я, моя сестра и Минору верили: раз важные люди в стране так решили, значит, ошибки быть не может, значит, это безусловно правильно. Мы становились и зверями, и демонами, сражались ради страны… И в итоге проиграли, верно?

Я слишком хорошо понимал, что она чувствует.

— Я решила. Отныне буду думать своей головой и своим сердцем.

— Но…!

— Макоцу, прости, что тревожишься обо мне. Но никто ведь не знает, что будет завтра. Я же не обязательно умру, правда?

— Не говори так…

Мне было страшно даже представить это. Страшно до дрожи. И оттого, что я не мог остановить Хару, становилось так досадно, что я опустил голову и крепко прикусил губу. Хару заговорила мягче, будто утешая меня.

— Макоцу, пойми. Я должна вернуться.

— …Почему?

— Когда война закончится, Минору вернётся. Я должна отдать ему этот эскиз. А потом попрошу его делать фейерверки вместо бомб. Ты же вчера сам мне показал. Когда вернусь, я заставлю Минору превратить все бомбы на свете в фейерверки…!

Перед такой решимостью у меня не было слов, которые что-то значили бы. Хару медленно повернулась ко мне и поклонилась под прямым углом.

— Купи мне, пожалуйста, вещи, которым авианалёт не страшен…!

Я нахмурился, изо всех сил сдерживая подступавшие чувства, и какое-то время просто стоял на месте. А потом наконец сдался и так еле заметно кивнул, что это почти невозможно было разглядеть.

***

Большой строительный магазин находился недалеко от дома Хаямы. Сначала мы быстро перекусили в фуд-корте, а потом обошли все ряды: с товарами для кемпинга, кухонными принадлежностями, наборами для чрезвычайных ситуаций. Всё, что могло пригодиться, я без разбора складывал в корзину. Я замечал, как продавцы и другие покупатели цепенеют от нашего почти безумного шопинга, но у меня не было сил обращать на это внимание.

И всё же, как ни жалко это признавать, когда мы с полной тележкой встали у кассы, я застыл, увидев итоговую сумму. Конечно, если набрать столько вещей, сумма получится именно такой. Но она явно не сходилась с остатком на моём электронном кошельке.

Убрать что-то было нельзя. Это же не бессмысленная импульсивная покупка. Я никогда не переживал авианалёт и не мог даже представить, что именно пригодится. Хотелось купить ей всё, в чём мог быть хоть какой-то смысл.

Кассир бросал на меня короткие взгляды, всем видом говоря: «Ну давай уже быстрее». Хару, не понимая ситуации, тревожно смотрела на меня снизу вверх. Я покачал головой, будто говоря «ничего страшного», слегка поклонился кассиру и пока отодвинул тележку в сторону от кассы.

— Что случилось?

— Хару, подожди немного.

Я улыбнулся, чтобы её успокоить, взял телефон и отошёл один в тихое место. На аварийной лестнице не было кондиционера, жара стояла невыносимая, зато там почти никого не было. Как только на другом конце ответили, я заговорил первым и почти не дал вставить ни слова.

— Прости, что отвлекаю на работе. Это я. Слушай… Очень внезапно, но у меня появилось дело, которое я должен сделать во что бы то ни стало. Я правда хочу это сделать… нет, обязан. Когда вернусь, всё нормально объясню, потом подработаю и обязательно верну. Поэтому, пожалуйста, ничего не спрашивай и прямо сейчас переведи мне все деньги, которые можешь.

Даже самому было противно: звучало как типичный мошеннический звонок. Но как ещё это объяснить? Я-то лучше всех знал, что мама не настолько мягкая, чтобы согласиться на такое. Сам не заметив, я вздохнул.

Как и ожидалось, из трубки донёсся демонстративный, до невозможности длинный раздражённый вздох.

«Хааааа…! Сидит в комнате, на вопросы не отвечает. От разговоров о будущем только бегает. Потом вдруг ночует неизвестно где без разрешения. Ю-кун говорит: „Макоцу пошёл становиться мужчиной, поддержите его, пожалуйста“…»

— А, это недоразумение…

«Почему я должна узнавать о собственном сыне от других людей? Ты издеваешься?»

— Эм…

«И в довершение — „ничего не спрашивай, срочно переведи денег“? Честно, у меня ощущение, что ты мать вообще ни во что не ставишь».

— …Прости.

Даже на слух всё это было полной бессмыслицей. Нужно было срочно придумать другой способ. Но к отцу, который сам живёт на карманные деньги, с таким не пойдёшь. Юмэ вообще отпадала, Юсукэ тоже не тот человек, у которого можно попросить подобное. Я не видел ни одного выхода и схватился за голову.

«Ладно».

— Что?

Мама без паузы продолжила всё тем же недовольным голосом, и я невольно переспросил.

«Говорю, ладно. Как повесишь трубку, переведу. Подожди три минуты».

— …Правда можно?

«У тебя ведь есть дело, которое ты должен сделать. Так?»

— Это то, что могу сделать только я.

Я не был уверен, что с такими обрывочными словами до неё что-то дойдёт. Но это была моя настоящая, ничем не прикрытая правда.

— Я хочу это сделать…!

Мама тихо вдохнула и ответила так, будто речь шла о чём-то совершенно обычном.

«Мы с отцом не богачи. Но сын, который всё никак не мог найти, чего хочет, вдруг говорит: есть дело, которое он обязан сделать, и сделать его может только он. В такой момент я хотя бы могу выглядеть круто».

Мама, которая обычно казалась жутко назойливой, сейчас выглядела невероятно круто.

Теперь я смогу отправить Хару назад не с пустыми руками. Натянутая до предела нить внутри ослабла, и, чтобы скрыть, что мне почти хочется плакать, я нарочно буркнул:

— …Спасибо.

Я повесил трубку и уже собрался поспешно вернуться к Хару, но вдруг остановился. Перехватив телефон удобнее, я написал сообщение маме, с которой только что закончил разговор.

[Когда вернусь, дай мне время поговорить о будущем]

Ответ пришёл мгновенно: стикеры [Естественно!] и [Ты за кого меня принимаешь?].

От её неизменной манеры у меня сама собой появилась кривая улыбка.

— Когда-нибудь хочу показать Юмэ и вам с папой фейерверк вживую…

Я пробормотал это, глядя в телефон, но тут одна мысль мелькнула в голове, и я невольно поднял глаза к небу.

— Вживую?..

Солнце ещё стояло высоко. Если поторопиться, мы могли успеть в последний момент.

— Но… разве такое правда возможно?..

Колеблясь из-за своей безумной идеи, я вернулся к Хару и почти молча расплатился.

— Что-то случилось?

— Да…

Сейчас не было времени думать, насколько это разумно. На обратной стороне чека я записал дорогу к пустующему дому и протянул Хару.

— Прости, но можешь вернуться домой первой по этой схеме? Я возьму велосипед. Отсюда до дома Хаямы недалеко, дойдёшь пешком.

— Макоцу?

— Всё хорошо. Я скоро вернусь…!

Расставшись с Хару, которая выглядела одинокой и тревожной, я в одиночку нажал на педали.

Город Нагаока был забит людьми куда сильнее, чем вчера. Повсюду стояли конусы и указатели к станции, и весь город становился всё оживлённее перед скорым началом фестиваля фейерверков. А я, не глядя по сторонам, продолжал крутить педали.

Для велосипедной поездки условия были ужасные. И корзина, и багажник были забиты покупками, сам велосипед скрипел так, будто давно исчерпал предел прочности. Люди в лёгких дзимбэях, весело шедшие группами, бросали на меня, явно выбивавшегося из праздничной картины, откровенно недовольные взгляды. Педали были тяжёлыми, пот не останавливался.

И всё равно я ни за что не прекращал крутить. Только вперёд, вперёд. В голове не осталось ничего, кроме этого. Так, едва переводя дыхание, я добрался до фабрики фейерверков Охаси, откуда нас вчера без разговоров прогнали.

Я поставил велосипед и, набравшись решимости, вошёл внутрь. Но, наверное, из-за того, что сегодня был день фестиваля и до запуска оставалось всего несколько часов, мастеров нигде не было. На фабрике стояла звенящая тишина.

— …Извините.

Я примчался сюда, шумно дыша от спешки, но голос у меня сразу стал тонким. С последней надеждой я потянулся к раздвижной двери рабочей постройки — и в тот же миг на меня внезапно рявкнули с такой силой, что я вздрогнул.

— Посторонним вход запрещён!

Я обернулся. Прямо за моей спиной, расставив ноги, стоял пожилой пиротехник, тот самый мастер, который вчера в праздничной куртке и каске молча работал над фейерверком.

— Вор, что ли? Сейчас полицию вызову.

Мастер Охаси сверкнул острым взглядом и шагнул ближе. Я заставил подкашивающиеся ноги двинуться вперёд и протянул ему телефон.

— М-можете… сделать из этого фейерверк?

На экране была фотография эскиза фейерверка Минору, которую я снял прошлой ночью. Но мастер Охаси даже не взглянул на телефон. Он только ещё громче, почти угрожающе, рявкнул своим низким, раскатистым голосом:

— Убирайся отсюда!

От такой силы у меня невольно задрожало всё тело. И всё же я продолжал протягивать к нему телефон дрожащими руками.

— Вот… это…

То ли ему стало противно, то ли он просто устал, но мастер теперь осмотрел меня с головы до ног.

— Ты… тот пацан, что вчера мусор подбирал.

— А…

Я и не думал, что он видел. Мастер Охаси нехотя бросил взгляд на экран, но в следующее мгновение лицо у него изменилось, и он почти вырвал телефон из моей руки.

— Где ты это взял?

От его грозного тона я сжался и с трудом выдавил голос.

— …У знакомой.

— Эта знакомая знала Минору?

— Что?.. Вы знаете господина Хиираги?!

От внезапно прозвучавшего имени Минору у меня в голове всё стало пустым, и голос вышел глупым. Мастер Охаси не обратил на моё смятение внимания и прищурился, будто перебирая старые воспоминания.

— Я знаю только одного пиротехника, который мог снова и снова рисовать эскизы такого уровня. Господин Хиираги был моим старшим товарищем у мастера.

— Тогда…!

Я забыл и про свою застенчивость, и про страх. Повернулся к нему и поклонился под прямым углом.

— Пожалуйста, сделайте этот фейерверк! У меня есть человек, которому я во что бы то ни стало хочу показать его сегодня! Хару… она сказала, что если увидит, как этот фейерверк поднимается в небо, ей больше ничего не нужно. Я хочу хоть как-то показать его ей перед тем, как она уйдёт! Прошу вас… пожалуйста… прошу!

Я умолял так отчаянно, будто само слово «отчаяние» нарисовали с меня, и мне показалось, что голос мастера чуть смягчился.

— Значит, есть причины… Тот, кому хочешь показать, это девчонка, что вчера была с тобой?

Похоже, он видел и Хару.

— …Да.

Я продолжал держать голову склонённой.

— Однажды я приходил с посылкой и видел жену Минору. Хорошая была женщина. Вчерашняя девчонка… чем-то на неё похожа.

Узнав, что человек передо мной был знаком с Минору и младшей сестрой Хару, я вдруг с новой силой ощутил реальность всего, что услышал от Хару вчера. Пока это была только её история, она где-то казалась рассказом из далёкого прошлого. Но не одна Хару — и Минору, и её сестра — около восьмидесяти лет назад действительно жили здесь, в Нагаоке.

— Пожалуйста… прошу вас…

Я не мог сказать ничего другого и, как дурак, повторял одно и то же. Мастер не стал тянуть время. Спокойным голосом, обращённым к моему затылку, он тихо сказал:

— Я бы хотел помочь. Но это невозможно.

— Что…

Я поднял побледневшее от потрясения лицо, и мастер терпеливо объяснил, словно растолковывая ребёнку.

— Фейерверк надо сушить. На его изготовление уходят месяцы. Сделать сегодня и сегодня же запустить… кто бы ни взялся, это невозможно.

— Не может быть…

Силы ушли из тела, и я прямо там опустился на колени.

— Когда фейерверки закончатся, приводи эту знакомую снова. Прости, но мне скоро пора на площадку.

Добрые слова мастера не доходили до моих ушей. Мастер Охаси молча указал на выход и ушёл вглубь рабочей постройки. Я, раздавленный собственной никчёмностью и бессилием, опустил голову и побрёл к выходу.

И тут на стене конторы фабрики мне попался на глаза самый современный защитный костюм. Толстый серебристый костюм, закрывающий всё тело, похожий на скафандр.

— Это…!

Я сорвал его со стены почти рывком и бросился обратно к мастеру.

— Продайте мне это!

Я и не думал, что способен кричать таким голосом. Когда я распахнул дверь рабочей постройки и почти вцепился в него этим криком, мастер только вытаращил глаза.

— …Она мне не просто знакомая. Хару — дорогой мне человек!!

4

Обвешанный покупками из строительного магазина, с пакетами в обеих руках и за спиной, я кое-как добрался до калитки дома Хаяма.

— Макоцу?

Услышав шум, Хару выбежала из заднего двора. Увидев, что я вот-вот расплачусь, она тревожно нахмурилась.

— Прости, что так долго. Велосипед сломался… пришлось часть пути идти пешком.

— По такой жаре, да ещё из-за меня с такой поклажей… Намучился, небось.

— Я сам хотел это купить, так что не переживай.

Чтобы соседи не заметили нашего незаконного вторжения, мы говорили шёпотом. На заднем дворе я по очереди снял с себя покупки. Хару заботливо помогала мне, а когда в самом конце я достал из рюкзака бумажный конверт с логотипом фабрики фейерверков Охаси и контейнер размером со среднее ведро, то робко протянул их ей.

Хару с растерянным видом взяла конверт и вытащила оттуда не «новейший серебристый защитный костюм на всё тело, похожий на скафандр», а тонкое противопожарное полотно.

— …Это что?

Она посмотрела на меня с недоверием. Я не смог взглянуть ей прямо в глаза.

— Противопожарное полотно. Мне смогли дать только маленькое. …Прости.

Я умолял мастера Охаси чуть ли не в земном поклоне, но он так и не согласился продать костюм. Вместо этого, кое-как, он всё же уступил мне это противопожарное полотно размером с большой платок, тонкое до смешного по сравнению с новейшим защитным костюмом. И ещё контейнер в форме ведра для хранения фейерверков. На боку у него крупно и торжественно было написано: «100 лет гарантии. Полная водонепроницаемость».

Я смог подготовить только вещи, которыми непонятно как пользоваться.

— Тут крышка есть… положи туда что-нибудь важное.

— Спасибо… Приму с благодарностью. Макоцу, ты правда добрый человек.

Раздавленный собственной беспомощностью, я сделал вид, что вытираю пот, и заодно спрятал слёзы, выступившие в уголках глаз.

— Ты ради меня столько всего накупил, и на фабрику фейерверков съездил… Правда, спасибо тебе.

Она снова и снова благодарила меня, хотя толку от меня было совсем немного, и от этой доброты становилось только больнее.

— …После всего, что ты для меня сделал, неловко такое говорить, но можно мне попросить ещё кое-что?

Похоже, Хару решила поговорить об этом, когда я вернусь. Она начала робко, но без запинки.

— Что? Проси что угодно.

Немного помедлив, Хару взяла рисунок фейерверка, который всё это время лежал на веранде.

— Этот рисунок… можно мне его забрать? Он ведь для твоей правнучки, так что мне совестно.

Я, почти перебивая её, торопливо сказал:

— Конечно. Конечно можно!

— …Спасибо.

Хару облегчённо улыбнулась. И Аки, и Хару почему-то так радовались моим рисункам. Когда я был рядом с ними, меня переполняло почти ошеломляющее чувство принятия: будто я могу оставаться собой, будто мне можно и дальше существовать в этом мире.

Я взял рисунок, собираясь чем-нибудь обернуть его, чтобы он не порвался от удара при возвращении, и именно тогда всё случилось. Несколько обрывков воспоминаний промелькнули у меня в голове, и загадка, связанная с этим рисунком, разом сложилась.

— А… вот оно как.

Я пробормотал это даже без удивления.

— Чего?

— Нет… ничего. Хару, этот рисунок точно мой. Я нарисовал его для Хаямы. Нарисовал, чтобы выполнить обещание, данное ей, и чтобы ты забрала его с собой. Так что бери и ни о чём не переживай…!

— Вот как…?

Хару, кажется, не до конца поняла, но я не стал объяснять. Я перевернул рисунок фейерверка и шариковой ручкой написал адрес этого дома, который уже успел выучить наизусть.

Хару с любопытством заглядывала мне через плечо.

— …Чтобы мы когда-нибудь снова встретились.

Словно вкладывая в эти слова молитву, я рядом с адресом вывел: «1 августа 2026 года, 14:00».

— Чтобы когда-нибудь снова… встретиться…?

Будто эта фраза стала для неё подсказкой, Хару по очереди посмотрела на рисунок фейерверка, противопожарное полотно и контейнер в форме ведра. Потом коснулась пальцем подбородка и на какое-то время задумалась.

Спрятавшись возле калитки, откуда её не было видно с заднего двора, Хару начала переодеваться из белого платья. Когда почтовый ящик с грохотом дрогнул, я окликнул её: «Всё нормально?» Но в ответ услышал: «Не подходи», и остался сидеть на веранде.

— Вот бы время остановилось... — я пробормотал это неосознанно.

Поймав себя на том, что перед исчезновением Аки думал почти так же, я поспешно помотал головой, будто отгоняя эту мысль. Чтобы не дать мыслям забежать вперёд, я сосредоточился только на одном: аккуратно вложить рисунок фейерверка в конверт фабрики Охаси, где лежало противопожарное полотно, так, чтобы он не погнулся.

— Заждался?

Хару вернулась в том же кимоно и рабочих штанах, в которых я встретил её день назад. Как бы я ни пытался не признавать очевидного, это безжалостно давало понять: тот самый момент уже близко. Я не выдержал и отвёл глаза.

— Днём ты сказал, что моя правнучка на меня похожа.

Хару заговорила вдруг, без всякой связи с предыдущим.

— Да… Она светлая, надёжная, красивая, когда улыбается — очень милая. Сильная, но… ранимая. Думаю, вы похожи.

Хару тихо взяла мою руку и накрыла её своими ладонями, крепко сжав. Тепло её рук отчётливо говорило: Хару несомненно здесь, сейчас, рядом.

— Макоцу, правнучку мою тебе поручаю.

Её ладони сжались ещё сильнее.

— Обязательно посмотришь с ней фейерверк. Вы же обещали.

Под её руками я тоже крепко сжал свою ладонь.

— Да… обещаю.

— Точно? Не забудь. Ты обязательно посмотришь фейерверк с моей правнучкой.

— Да.

Хару успокоенно улыбнулась, взяла конверт с рисунком и, сказав: «Это самый важный сувенир, который я заберу из будущего», крепко спрятала его за поясом рабочих штанов.

Я по одному вернул на место накренившийся карниз, сорванный водосточный жёлоб и черепицу. То беспокойное шевеление глубоко в груди, которое я уже однажды испытал, самовольно подсказывало: время приближается.

Стараясь хоть немного его оттянуть, я работал молча, медленно и до глупости тщательно, словно сопротивлялся неизбежному. Хару ничего не говорила и только смотрела на меня.

Но как ни упирайся, больше делать было нечего. Поникший, я посмотрел на часы. Было уже за пять вечера. Жара тоже немного спала.

— Ну что, пора идти.

Хару накинула на голову противопожарное полотно, завернула все вещи из строительного магазина в огромный узел и взвалила его на спину.

— …Да.

Я надел рюкзак и встал перед столбом у входа, где всё началось. Теперь оставалось только с силой врезаться в этот столб и запустить нужное действие. У сарая Хару ждала, когда это произойдёт.

Я поднял правую ногу и даже наклонился корпусом к столбу, но всё-таки снова опустил ногу на землю. Мы стояли в разных местах: я у входа, она на заднем дворе, и лиц друг друга не видели. Сдерживая слёзы, я заговорил с ней одним только голосом, стараясь, чтобы он звучал как обычно.

— Не могу…

— Макоцу?

— Всё-таки нельзя… Это правда ужасный авианалёт.

— И всё равно я вернусь. …Мне уже достаточно.

Голос Хару тоже звучал как обычно, и я совсем не понимал, какое у неё сейчас лицо.

— Но… Хару, если что-то пойдёт не так, ты ведь можешь погибнуть…!

После короткой паузы до меня донёсся её насмешливый голос.

— Макоцу, теперь-то уж скажешь ей, что любишь, да?

— Хару… ты что, возвращаешься ради меня?

Мне было страшно произнести это вслух, и голос дрогнул. Хару всегда ставила сестру и Аки выше себя. Очень похоже на неё.

— Что за глупости говоришь! Не ради Макоцу, не ради правнучки, а ради себя я возвращаюсь. Минору попросил меня о сестре. Я обещала.

— Но…

— А ты сделаешь мою правнучку счастливой!

Её голос прозвучал резко, словно ударил меня в грудь.

— Макоцу… Позволь мне вернуться. Ты ведь понимаешь? Ни тебе, ни мне больше нельзя жалеть вот так.

За эти два дня я понял: у сожаления есть сила двигать будущее. Слёзы сами покатились по щекам.

— Я рада, что пришла в будущее. Потому что мы прожили те тяжёлые дни, ты и моя правнучка можете жить, не зная войны. …Вот оно как. Значит, такое будущее нас ждало. Значит, я могу быть ему полезна.

Её решимость чувствовалась тем сильнее, чем спокойнее она говорила. Я не мог остановить слёзы, капавшие одна за другой.

Прощания всегда приходят внезапно. Стоило мне потянуться, чтобы вытереть глаза, как будто по чьему-то расчёту залаяла соседская собака. Я запаниковал и вместе с рюкзаком врезался в столб. Это стало толчком, и уже знакомая цепочка событий началась.

— Нет… подожди!

Но время двигалось вперёд без малейшей жалости.

— А… точно!

В этот миг мне пришла в голову одна мысль. Теряя равновесие, я изо всех сил вытащил смартфон и вбил в поиске: «Нагаока авианалёт район».

— …А.

Карниз накренился, надавил на водосточный жёлоб, тот косо провис, по нему заскользила черепица — и всё повторилось так же, как вчера, будто передо мной заработала заводная игрушка.

— …Макоцу?

— …Ещё чуть-чуть!

Я бросился вперёд и попытался выиграть время, зажавшись телом в створках дождевых ставней, одновременно листая экран смартфона.

— Ува-а-а!

За спиной с грохотом раздался пробный запуск фейерверка, и черепица, скатившаяся по жёлобу, со всей силы ударила меня.

— Макоцу!

Я не верю в судьбу.

Меня отбросило от ставней. Летя по воздуху так, будто я сам стал частью заводного механизма, я, ведомый смартфоном, закричал во весь голос:

— Хару, беги к станции! В бомбоубежище нельзя, беги за станцию!

Я не верю в судьбу! Я сам изменю будущее!!

В тот миг сверкнула вспышка, и вместе с ударной волной меня с силой швырнуло в дверь сарая. Всё вокруг залило ярким светом, и я не мог даже открыть глаза, чтобы увидеть Хару.

— У-у…!

И я потерял сознание.