Фую

1

Придя в себя, я медленно открыл глаза. Меня окружала вечерняя тишина, и даже не оглядываясь, я понял: на этом заднем дворе я один. Некоторое время я так и лежал, не в силах пошевелиться.

Наконец я собрал остатки сил и поднялся. Дверь сарая осталась распахнутой. Видимо, от удара наружу вывалились старые вёдра, деревянные ящики и всякая рухлядь. Я подобрал всё по одному, вернул в сарай и закрыл дверь.

За вчера и сегодняшний день на меня обрушилось слишком много невероятного. Стоило остаться одному на пустом дворе, и всё уже начинало казаться сном. Но…

— Хару…

Смогла ли она благополучно вернуться в 1945 год? Тело было вымотано, а сердце вопреки усталости не переставало метаться. Глухая боль в груди будто твердила: «Это реальность». Неужели мы больше никогда не встретимся?

Она вернулась в прошлое по собственной твёрдой воле. И всё равно одиночество и вина за то, что я не остановил её, медленно подтачивали сердце. Но больше всего мне было стыдно за другое: я искренне тревожился за Хару и в то же время…

— Может, вместо неё уже вернулась Хаяма…!

Эта уродливая мысль всё настойчивее поднимала голову. Проверять сразу было неловко, но я достал телефон и стал искать аккаунт Аки.

— А?.. Почему?

Надежда, уже успевшая едва заметно шевельнуться внутри, тут же рухнула. Ни аккаунта Аки в соцсети, ни нашей переписки, как и прежде, нигде не было. Охваченный тревогой, я вытащил из рюкзака, лежавшего на веранде, скетчбук.

— …Почему?

Сколько бы я ни перелистывал страницы, всё оставалось как до возвращения Хару в прошлое: множество нарисованных мной работ по-прежнему исчезло.

«…Макоцу, посмотри с моей правнучкой фейерверк. Мы же обещали».

«Обязательно. Не забудь. Ты непременно посмотришь фейерверк с моей правнучкой».

Слова Хару бесконечно крутились в голове.

— Но, Хару… если Хаяма не вернётся, я не смогу сдержать обещание…

Единственная надежда оборвалась. Я изо всех сил удерживал себя, хотя хотелось закричать во весь голос.

Где сейчас Хаяма? Что, если она так и не вернётся? Вот поэтому я и не люблю фантастику. В голову лезли только самые страшные варианты. Ещё недавно рядом была Хару. А теперь я остался один на пустом заднем дворе и, не зная, что делать, ходил кругами по одному и тому же месту.

«Хаяма… Завтра у моста Тёсэй мы обязательно, обязательно посмотрим фейерверк вместе».

«…Обещание».

Именно это обещание я обязан исполнить, что бы ни случилось.

Что делать? Что мне делать?

— …Пойду.

Ничего другого, кроме как отправиться к месту фестиваля, я придумать не мог. Я закинул рюкзак на плечо и пошёл к калитке.

— А?..

Я машинально посмотрел на почтовый ящик, но тут же остановился, поражённый странным чувством дежавю. Внутри белел лист бумаги. Позавчера, когда я забрал оттуда листовку Большого фестиваля фейерверков в Нагаоке, ящик должен был остаться пустым. И всё же теперь там лежал один лист, словно время откатилось на сутки назад.

В груди тревожно защипало. Я осторожно открыл щель и вынул бумагу.

— Э?.. Это же…!

В почтовом ящике оказалось сокровище Хару — лист с эскизом фейерверка с двумя шарами-близнецами, который нарисовал Минору. Он был сложен вчетверо так, чтобы сторона с эскизом оказалась снаружи.

— Что это значит? Без него Хару, даже вернувшись в 1945 год, не сможет попросить Минору сделать фейерверк…!

Мысли в голове заметались. Если бы лист выпал от удара при возвращении в прошлое, он должен был остаться во дворе. В почтовый ящик он мог попасть только в одном случае: Хару сама его туда положила.

— …Такая важная вещь. Зачем?

Я говорил это вслух, но какое-то предчувствие уже было. Дрожащими руками я медленно развернул сложенный лист. На обороте эскиза, на стороне, которая должна была быть чистой, как я и предчувствовал, было письмо. Письмо, которое Хару оставила мне.

Едва дочитав его до конца, я сбросил с плеч рюкзак и бросился к сараю. Рывком распахнул дверь, почти всем телом нырнул внутрь и вытащил старую лопату, всю в пыли. Я заметил её, когда недавно убирал в сарай вёдра и ящики. Она заржавела, края кое-где обломались, но пользоваться ею ещё было можно.

Не теряя ни секунды, я обогнул сарай и воткнул лопату в землю в углу заднего двора.

— О-о-о!

Я навалился на неё всем весом. Но земля за долгие годы утрамбовалась, и лопата почти не входила. Я пробовал снова и снова, наконец сумел вогнать её в почву, но теперь она не сдвигалась ни на миллиметр.

— Ха… Чёрт…!

Земля никак не хотела поддаваться, но я не останавливался и понемногу продвигался дальше. Верхний слой постепенно крошился, лопата стала входить легче. Улучив момент, я снова навалился всем телом и выворотил ком земли.

— А-а-а-а-а!

Я почти никогда не занимался тяжёлой физической работой, и даже этого хватило, чтобы руки и спина уже начали ныть. Но я продолжал копать. Только копал, не думая ни о чём.

— Ха… ха…!

За день я, казалось, уже выпотел всё, что можно, но пот снова мгновенно выступил по всему телу, смешался с землёй и пачкал одежду грязью. Кожа на пальцах стиралась, вздувалась волдырями, но мне было всё равно. Я сосредоточился только на том, чтобы как можно быстрее выгребать землю перед собой.

— А-а… а-а!

Сколько я так копал? Солнце опустилось заметно ниже. У моих ног и вокруг ямы выросли кучки вырытой земли. Но того, что я искал, всё ещё не было.

Наконец, когда пальцы уже почти не слушались и руки, сжимавшие лопату, начали дрожать, лезвие со звоном ударилось обо что-то твёрдое.

— Ха… ха…

Я дважды шумно вдохнул и, всё ещё не отдышавшись, осторожно стал разгребать землю руками. После мучительной возни на дне ямы показался старый контейнер для хранения фейерверков, облепленный грязью. Я с силой провёл по нему пальцами, и из-под слоя земли слабо проступили слова: «100 лет гарантии. Полная водонепроницаемость».

— Это…?!

Я не просто узнал его. Я ведь совсем недавно сам передал его Хару.

— Ну же…

Вытянув руки до предела, я кое-как вытащил контейнер из земли. Несмотря на диаметр всего около тридцати сантиметров, он оказался довольно тяжёлым. Крышка была закручена очень плотно.

— Хару…

Если бы меня спросили «почему?», никаких логических доказательств у меня не было бы. Но в тот миг, когда я принял эту тяжёлую эстафету, прошедшую через восемьдесят лет, я был уверен. Чтобы вернуть Аки и исполнить желание Хару, есть дело, которое должен сделать именно я.

— Хаяма…!

Я снова закинул рюкзак на плечи и, держа перепачканный грязью контейнер, бросился бежать. Часы вот-вот должны были перевалить за семь вечера. До начала фестиваля фейерверков оставалось всё меньше времени, и людей в городе стало ещё больше, чем прежде. За два дня сюда приезжали сотни тысяч человек. Значит, сегодня вечером примерно половина из них как раз сейчас собиралась на берегу Синано. Такие толпы, каких я никогда раньше не видел, выстраивались и на широких проспектах, и в узких улицах.

Среди них я бежал, весь в грязи и поту, не думая о том, насколько нелепо выгляжу. Но стоило попытаться пробиться сквозь толпу, за первыми людьми сразу оказывались следующие, и я никак не мог продвинуться вперёд. От нетерпения и злости я уже почти готов был расплакаться. Усталость, накопившаяся за вчера и сегодня, тяжестью налегала на всё тело, а рука, в которой я держал контейнер, нестерпимо болела.

— Да чтоб тебя!

И всё равно я выжимал из себя последние силы. Ради встречи с Аки. Ради желания Хару. Я просто продолжал бежать. Не глядя по сторонам, я изо всех сил переставлял ноги, а в голове голосом Хару всплывало письмо, которое я только что прочитал.

«Сейчас 2 августа 2026 года. Пишу это, пока Макоцу куда-то ушёл. Макоцу, спасибо тебе за вкусную еду, за все эти будущие штуки и вообще за всё. Два дня, которые я провела с Макоцу, стали сокровищем всей моей жизни. Если честно, слабая часть меня хочет остаться здесь ещё на день… хотя бы на один. Но я хочу вернуться так, чтобы Макоцу ни за что не заметил этих чувств».

«Я возвращаюсь… Мне уже достаточно».

Когда я отчаянно пытался её остановить, Хару сказала это своим обычным голосом. Она не хотела показывать страх и испуг, которые прятала за этими словами. Но держать всё в себе одной было слишком тяжело, и пока я ездил на фабрику фейерверков Охаси, она тихо оставила это письмо. Только теперь я понял, с какими чувствами Хару вернулась в прошлое, и не смог сдержать подкативший всхлип.

Чем ближе я подбирался к мосту Тёсэй, тем плотнее становилась толпа. Перед самым мостом я свернул и, двигаясь против людского потока, продолжил пробиваться через живую стену к нужному месту. Дыхание давно сбилось, руки я уже почти не чувствовал. И всё равно ноги, будто одержимые, продолжали выбрасываться вперёд одна за другой.

Пока я, ничего вокруг не видя, рвался дальше, где-то слева раздалось объявление о начале фестиваля.

— На… ча… лось…

Я стиснул зубы и побежал ещё сильнее.

— Ха… ха… ха…!

Дыхание рвалось, мысли распадались на обрывки. Спустя какое-то время ночное небо прорезал грохот, и вслед за ним один за другим начали распускаться огромные, яркие, плавно растекающиеся цветы фейерверков.

— А-а…

Мне казалось, каждый из этих прекрасных фейерверков был свидетельством не только Хару, но и множества людей, родившихся и живших в Нагаоке. Мимо людей, увлечённо поднимавших телефоны, я продолжал спешить вперёд, словно сами фейерверки толкали меня в спину.

— Ха… ха… ха…!

Я знал только одно: я должен бежать. Даже до меня отчётливо доносились радостные крики со стороны берега.

— Ха… ха…

С дорог и с балконов домов, где люди смотрели фейерверки, тоже взлетали высокие голоса: «Вау-у!» Эти крики чем-то напоминали вопли. В моих ушах они звучали как пронзительные крики людей, мечущихся в попытке спастись.

— Ха… ха… ха…!

Слёзы сами катились по лицу, но я, прижимая груз, поднимал тяжёлые, словно свинцовые, ноги и бежал.

И не только крики. Свет, расползавшийся по ночному небу, расплывался в слезах и вместе с грохотом казался множеством бомб, падающих со всего неба.

— Ха… ха… ха!.. А…

Всё это было лишь моим воображением, рождённым после письма. Но пока я бежал, мне казалось, что я ясно, почти как наяву, понимаю, что сделала Хару, вернувшись в 1945 год.

2

1 августа 1945 года, 22:30.

От удара её тело швырнуло на землю. Оглушительно завыла знакомая сирена, а со всех сторон поднялись крики, перекрывающие даже её. Ночное небо, которому полагалось быть тёмным, алело от пламени и летящих искр.

Даже проверять не требовалось: она поняла, что это ночь 1 августа 1945 года. По улице, забыв обо всём, метались люди. Ругань, вопли, плач… Перед ней раскинулась картина ада, хуже любого налёта, пережитого за последние годы.

Предаваться чувствам было некогда. Схватив принесённые из будущего вещи, она бросилась к дому Минору и распахнула дверь.

— Хару! Скорее!

Хару тут же вышла к ней в защитном капюшоне и с испуганным лицом.

— Сестра! Где ты была?

За спиной у неё был крепко привязан сын, которому едва исполнился год. Старшая сестра не ответила и осторожно положила ладонь на маленькую мягкую головку.

— …Хикару.

Минору и Хару разлучили всего через два месяца после свадьбы, но вскоре после его отправки на фронт выяснилось, что Хару беременна. Она отправила на фронт письмо, чтобы сообщить Минору, но ответа так и не получила.

Хару прятала тревогу и родила ребёнка одна. Раньше она чуть что плакала, а теперь без единой слезы, изо всех сил растила и оберегала драгоценного, самого дорогого сына Минору.

— Спит крепко.

Не разбирая толком вещи, она вытащила из узла всё, что дал Макото, и стала одно за другим надевать на Хару, начиная с самого прочного на вид.

— Что это? Тяжёлое какое…

— Ничего не спрашивай.

В конце она сняла с себя серебристое полотно, которое Макото с отчаянным лицом где-то раздобыл, и плотно завернула в него младенца.

— Наверное, это самое крепкое.

— Что это значит?

Как ни объясняй, всё равно объяснить такое невозможно.

— Верь Макоцу. Если наденешь это, всё должно быть хорошо.

— Макоцу? Это кто?

— Человек по имени Нацумэ Макото.

— Кто такой Нацумэ?

— Просто надень!

Сбитая с толку её резким тоном, Хару всё же заново укутала сына в серебристое полотно и прижала к животу, защищая от искр.

— Быстрее, беги.

Хару тут же собиралась броситься к бомбоубежищу, но старшая сестра поспешно остановила её.

— Нельзя! В бомбоубежище нельзя!

«Когда падают бомбы, нужно спешить в бомбоубежище». Так их учили важные, умные люди из правительства. Она всегда следовала этому, ни разу не усомнившись.

— …Иди за станцию.

— Почему?

— Потому.

— Сестра…

— Верь Макоцу!

От такого неистового напора Хару больше ничего не сказала и только кивнула.

— Иди первой. Мне ещё надо кое-что сделать.

— Тогда я тоже останусь.

— …Хару, что бы ни случилось, ты должна пережить этот налёт. Слышишь? Как бы тяжело тебе ни было, живи изо всех сил. Живи и как следует подними на ноги драгоценного сына Минору. Это станет «надеждой», которая передаст в будущее чувства всех, кто пережил эту жестокую войну. Поняла?

Почувствовав что-то в её исступлённом лице, Хару молча кивнула.

— …Беги!

За семнадцать лет, что они прожили близнецами, Хару, хоть и была младшей, всегда оставалась хорошей девочкой. Она всегда честно прислушивалась к словам старшей сестры. Обвешанная с головы до ног защитными вещами из неизвестного материала, какого она никогда прежде ни видела и не касалась, Хару крепко прижала младенца к груди и побежала в сторону станции Нагаока. Не дожидаясь, пока Хару скроется из виду, старшая сестра вернулась на задний двор.

— …Ну-ка!

Она принялась рыть яму валявшейся деревянной палкой. Будь у неё лопата, дело пошло бы быстрее, но все металлические вещи несколько лет назад сдали армии. Оставалось обходиться этой палкой. Кимоно пачкалось грязью, пот капал на землю. Но она всё равно отчаянно продолжала копать.

— Ха-а… ха…!

Рядом раздался взрыв, а следом — громкий мужской крик. После предсмертного вопля голос мгновенно оборвался. Возможно, человек умер на месте.

— Ха-а… ха…!

Не то чтобы ей не было страшно. Ноги давно подкашивались от ужаса. Следующая бомба могла упасть прямо в этот двор. Сейчас совсем не время заниматься таким. И всё же она продолжала рыть яму.

— Ха-а… ха-а… ха…

Убедившись, что яма стала достаточно глубокой, она достала из сарая то самое. В жестяной канистре, завёрнутый в газету, лежал пробный фейерверочный снаряд, который спрятал Минору. Снаряд был тяжёлым для женских рук, но она крепко прижала его к себе и, следя за искрами, кружившими в воздухе, уложила в контейнер, полученный от Макото. Металлический контейнер подходил так точно, будто его и сделали для хранения этого пробного снаряда. Плотно закрутив крышку, она невольно обняла тяжёлый контейнер.

— …Макоцу…

Она прошептала это как молитву и положила контейнер на дно ямы. Времени не было. Она торопливо засыпала контейнер землёй, которую только что вырыла. Закончив, начала изо всех сил утрамбовывать размягчённую землю ногами. Тело выбилось из сил, всё болело. И всё равно она поднимала тяжёлые ноги и отчаянно опускала их на землю.

— Ха-а… ха…!

Чтобы его не уничтожило налётом. Чтобы никто его не нашёл. Чтобы когда-нибудь… его нашли. Она так самозабвенно топтала землю, что перестала слышать сирену, крики и грохот бомб.

— Ты что делаешь? Бежать надо!

Она обернулась. Мать, с волосами и лицом, перепачканными потом и пеплом, стояла рядом с суровым лицом. Похоже, она пришла искать их, забеспокоившись, что сестёр нет в бомбоубежище.

Из «вещей, которые не проиграют налёту» она выбрала то, что ещё выглядело надёжным, и помогла матери это надеть. Перед тем как броситься бежать, она незаметно положила руку на ткань у живота. Сквозь ткань чувствовался картон. Всё хорошо. Рисунок фейерверка, который нарисовал Макоцу, здесь.

— Бежим за станцию.

И они вдвоём с матерью побежали.

3

В воображении Хару бежала к станции. И спустя восемьдесят один год я бежал почти той же дорогой, только к реке. Сейчас это место было полно улыбок и радостных голосов, но восемьдесят один год назад здесь лился дождь зажигательных бомб, и всё вокруг заполняли окровавленные люди, обезумевшие от страха.

Сколько ужаса пришлось пережить Хару, когда она бежала с искажённым от страха лицом, среди стольких смертей? Прошёл всего восемьдесят один год, а я бежал, не чувствуя и доли того страха. Потому что такого ужаса я никогда не знал.

— Ха… ха-а… ха…!

Дышать было больно. Горло пересохло, всё тело промокло от пота, меня мутило. Тело налилось свинцом, бёдра, спина, всё разом кричало от боли. Кажется, предел я уже давно перешагнул. Но ради Аки, ради Хару я, не глядя по сторонам, продолжал бежать.

— Ха-а-а…!

Едва держась на ногах, я наконец добрался до насыпи у реки, в стороне от зрительских мест. Это была одна из площадок запуска. Её окружал забор, рядом стояла табличка: посторонним вход запрещён. Запах горящего пороха стал сильнее, и глухие раскаты, похожие на дрожь земли, били уже совсем близко.

Улучив момент, когда охранник отвлёкся, я перелез через забор. Первым, что бросилось в глаза, были десятки серебристых труб, выстроенных у берега. Вокруг них люди, обливаясь потом, переносили что-то, явно похожее на фейерверки.

— Начинаем!

— Держи с той стороны!

— Следующий, готовь!

Команды звучали коротко. В воздухе висело напряжение, от которого холодело внутри. Совершенно очевидно, такому дилетанту, как я, здесь быть нельзя. Я пошёл дальше, стараясь не попасться на глаза работникам и мастерам.

— Эй! Ты откуда взялся? Опасно, убирайся отсюда!

Но меня безжалостно заметили почти сразу. Здоровенный мастер с таким грозным видом рявкнул на меня, что к нам тут же бросился охранник. Я в последний момент увернулся от него и, продолжая искать нужного человека, побежал ещё дальше по насыпи.

— Эй, стой!

— Вышвырните его!

Я сам не мог поверить, что делаю такое. На физкультуре я всегда старался стать как можно незаметнее, лишь бы мне не передали мяч. И вот этот я, окружённый несколькими взрослыми, всё ещё бежал с тяжёлым контейнером в руках.

— Ха… ха…!

Я мчался дальше по насыпи. Видел, как люди пытаются меня поймать, но взгляд всё равно не отрывался от мастеров, сосредоточенных на фейерверках вокруг труб.

— Фабрика Охаси… здесь есть кто-нибудь?..

Я хотел крикнуть громко, но горло пересохло настолько, что голос почти не выходил. Нет, так меня никто не услышит. Как-нибудь, хоть как-нибудь, но нужно выдавить голос!

— Есть кто-нибудь с фабрики Охаси?!

На этот крик, больше похожий на вопль, несколько мастеров обернулись с недоумением. Собрав последние силы, я поднял тяжёлый контейнер. Боль уже была не просто болью — казалось, руки вот-вот оторвутся под его весом.

— Пожалуйста! Кто-нибудь, запустите этот фейерверк! Люди с фабрики Охаси, здесь есть кто-нибудь?! Прошу, запустите этот фейерверк! Кто-нибудь! Пожалуйста, кто-нибудь, запустите его!

Оставалась только сила воли. Сознание мутнело, я уворачивался от преследователей и во весь дух бежал по неровному берегу. Но все усилия оказались напрасны: как только я докричал, ноги поехали, я потерял равновесие и всем телом ударился о насыпь.

Боли я совсем не почувствовал. До самого себя мне уже не было дела. Но контейнер я решил не выпускать ни за что. Когда-то я, опустив голову, прижимал к животу школьную сумку; теперь я изо всех сил прижал к себе фейерверк и принял удар на себя.

— Ха-а-а…!

Жертва оказалась не напрасной: фейерверк уцелел. Но уже в следующий миг меня окружили несколько пар ног, и охранники без труда скрутили меня. Меня крепко схватили за руки, не давая пошевелиться. Я всё равно продолжал кричать.

— Кто-нибудь, этот фейерверк…!

— Да угомонись ты уже!

— Прошу вас! Минору, запустите этот фейерверк! Пожалуйста!

Бах.

Будто пытаясь заглушить мой отчаянный крик, за спиной раздался чудовищный взрыв пороха.

«Три фейерверка, которые я видела вчера, никак не давали слезам остановиться. Я всё думала, почему же от них так плакалось. И только что поняла. После покупок в магазине Макоцу куда-то ушёл. Я решила, что и одна смогу вернуться, и направилась к выходу. Только заблудилась. Вышла совсем не туда, откуда пришла. И там, перед самым выходом наружу, на небольшом открытом месте висела табличка „Сезонная выставка“, а рядом крупными толстыми буквами было написано: „Специальная выставка к Большому фестивалю фейерверков в Нагаоке. Памяти погибших в сибирском плену“.

„Погибшие в сибирском плену“ — такие слова я прочла впервые.

Но странное дело: дурное чувство от них я поняла сразу. За табличкой была маленькая комнатка. Там стояли щиты с фотографиями и текстами. Мне было страшно подходить. Но ноги сами понесли меня к этим щитам.

Фотографии были такие, что хотелось закрыть глаза. Я не знала. Думала, если война закончится, дальше уже не будет ничего страшного. Но война закончилась, а потом в Сибири умерло шестьдесят тысяч солдат.

Ради страны, ради того, чтобы защитить нас, солдаты уходили на фронт. Они сражались не ради себя. Они сражались ради всех. Так почему же им пришлось пережить такое? Не они начали эту войну. Так почему именно им достались такие муки? Вот что значит проиграть войну. Вот что такое война.

Я не могла перестать плакать. Было так горько, что не вынести. Я плакала так сильно, что маленький ребёнок дал мне конфету.

Макоцу, мир — это хорошо. Лучше, когда мир.

На последнем щите были по алфавиту записаны имена шестисот двадцати тысяч человек. Я стала вести взглядом по каждому имени, по порядку. Потом дошла до ряда на „ха“, и дурное предчувствие, которое было во мне с самого начала, стало ещё сильнее. Потому что я всегда нахожу именно то, чего меньше всего хочу видеть.

И всё-таки нашла имя Хаяма Минору. Макоцу, Минору так и не вернулся в Японию. Он умер в Сибири.

Там было написано. Те белые фейерверки, которые мы видели вчера, называются „Белые хризантемы“. Их создал пиротехник из Нагаоки, который, как и Минору, был в сибирском плену. Он чудом вернулся в Японию, но всё равно до конца думал о своих товарищах. И ради упокоения шестидесяти тысяч человек, погибших в Сибири и не сумевших вернуться домой, он создал эти фейерверки.

Те белые фейерверки были хризантемами, поднесёнными Минору. Вот почему слёзы не останавливались. Макоцу, я ведь больше никогда не увижу Минору. Даже если верну этот эскиз, Минору уже не сможет превратить его в фейерверк. Я думала попросить Минору сделать так, чтобы все бомбы в мире стали фейерверками. Но этому желанию уже не сбыться.

Фейерверк Минору с близнецами. Наш с Хару фейерверк. Как же я хотела его увидеть. Больше мне правда ничего не нужно. Честно.

Вот бы все бомбы стали фейерверками…»

Пока охранники почти волоком тащили меня прочь, в голове всё звучал и никак не стихал горький голос Хару. Чем дальше меня оттаскивали от площадки запуска, тем сильнее отдалялись серебристые трубы у реки.

Я продолжал кричать изо всех сил.

— Пожалуйста! Ха… Кто-нибудь, запустите этот фейерверк. Прошу вас! Ха… Пожалуйста!

Крича, я отчаянно извивался, пытаясь как-нибудь вырваться. Но охранники были слишком сильны, я им не мог противостоять.

— Упрямый какой!

Будто говоря: «Да сколько можно», охранник сжал меня ещё крепче и попытался отобрать контейнер для хранения фейерверков. Только его я не мог отдать. Я сопротивлялся всем телом, всем, что у меня было.

— Парень, это тебе не игра.

Мастера и работники вокруг держались на расстоянии и смотрели на меня как на помеху. Сейчас мне было всё равно, как я выгляжу в чужих глазах. Ради Аки и Хару я продолжал кричать.

— Фабрика Охаси! Ха… ха… Мастер! Вы здесь?! Этот фейерверк, этот фейерверк…!

— Он что, фейерверки за игрушки держит?!

Сказать, что мне не было страшно среди крепких взрослых мужчин, которые окружили меня и кричали, было бы ложью. Но всё равно…

— Мне плевать, что на меня орут! Я обещал Хару! Ха… Я обещал, что обязательно, ха… посмотрю фейерверк с Хаямой!

Это обещание я должен выполнить. Ни о чём другом я уже не мог думать.

— Вы не знаете, с какими чувствами Хару оставила мне этот эскиз. Ха… Как ей было страшно в огненном небе, когда она доверила мне фейерверк Минору. Ха… Поэтому я не могу сдаться из-за такой ерунды! Ха… Я обязательно посмотрю этот фейерверк вместе с Хаямой!

— Что ты вообще несёшь?

— Мастер Охаси! Ха… Вы здесь?! Прошу вас, мастер, ха… прошу!

— Замолчи!

— Мастер Охаси, последний фейерверк Минору… ха… фейерверк обещания, ха… прошу вас!

Но перед взрослыми мужчинами, которые работали на площадке, токийский старшеклассник оказался до боли беспомощным. Я бился, как раненый зверь, но все старания были напрасны: меня всё-таки поволокли к выходу.

— Мастер!

И ровно в тот миг, когда меня уже собирались окончательно вытолкнуть наружу, за спиной раздался низкий, густой голос.

— Погодите.

Я кое-как повернул шею назад и увидел перед собой того самого мастера, с которым разговаривал на фабрике фейерверков Охаси.

— А…

Не глядя на меня, мастер опустил голову перед охранником.

— Простите за беспокойство. Ради меня отпустите его.

— Он ваш знакомый, Охаси?

— Ну, вроде того.

Охранники и работники о чём-то переглянулись и посовещались, но в конце концов неохотно отпустили меня: раз уж сам Охаси просит.

— Мастер… спасибо…

Оказавшись на свободе, я почти бросился к мастеру Охаси, как к последней надежде. Но стоило мне подойти, как он ударил меня кулаком.

— Ува!..

Удар был таким сильным, что я пошатнулся и упал на колени. Лицо мастера Охаси совсем не изменилось. Он заговорил всё тем же низким, спокойным голосом.

— Я понимаю, у тебя есть свои причины. Но это не значит, что здесь можно носиться как вздумается. Работать с порохом — значит держать в руках жизни всех дорогих товарищей, которые здесь стоят. Понимаешь?

Я сейчас слишком хорошо знал, что порох иногда забирает человеческие жизни.

— Да… Простите меня.

Стоя на коленях, я склонил голову. А потом молча протянул мастеру Охаси грязный контейнер для хранения фейерверков. Он так же молча взял его и стряхнул налипшую грязь. Увидев проявившиеся под ней слова «100 лет гарантии. Полная водонепроницаемость», мастер нахмурился.

— Такой же контейнер, как я тебе сегодня дал.

— Да… это он и есть.

— Почему он такой старый? Он же был новым.

— Потому что… восемьдесят один год пролежал в земле.

Конечно, таким объяснением мастера Охаси не убедишь. Было бы странно ждать, что он поверит. Но у меня не было другого выхода, кроме как говорить своими словами. Цепляясь за последнюю надежду, я продолжал умолять.

— Внутри пробный снаряд, который оставил Минору. Настоящий фейерверк, который Минору сделал перед отправкой на фронт…!

Я развернул перед мастером оборот эскиза, сделанного Минору. Наверное, Хару дописала это второпях, перед тем как вернуться в прошлое. На обороте, на пустом месте, резкими, будто выцарапанными буквами осталось: «За сараем. Копай!» Именно поэтому я смог найти его во дворе.

— Я обещал Хару, что посмотрю фейерверк с Хаямой! И Хаяме тоже обещал. Сегодня, у моста Тёсэй, мы обязательно, обязательно посмотрим фейерверк вместе…! Сначала я думал, что это значит — вместе посмотреть Большой фестиваль фейерверков в Нагаоке. Но ошибался. Хару вернулась в прошлое, всё должно было вернуться на свои места, а Хаяма так и не появилась. Потом я нашёл это письмо… и понял. Этот фейерверк. Именно этот фейерверк я должен увидеть вместе с Хаямой…! Потому что это доказательство, что Минору жил. И не только. Это надежда, которую Хару, рискуя жизнью, передала будущему, неся в себе чувства людей, погибших в Нагаокском авианалёте… людей, которые, как Минору, погибли в Сибири… нет, всех людей, ставших жертвами войны. Это наш с ними фейерверк обещания, который дошёл до нас с молитвой, чтобы все бомбы в мире стали фейерверками…! Будущее, которое нарисовала Хару, сбудется только если этот фейерверк взлетит. Поэтому, мастер, прошу вас всем, что у меня есть! Запустите его! Нужно спешить, иначе фестиваль закончится. Хаяма не сможет вернуться. Прошу вас! Прошу! Прошу вас!

Мастер Охаси бросил на меня тяжёлый взгляд, а потом начал внимательно осматривать крышку и ручку контейнера.

— Здесь же написано: сто лет гарантии!

Я пытался зацепиться хоть за что-то. Но лицо мастера было пугающе серьёзным, и, похоже, мой голос до него уже не доходил. Закончив осмотр, осторожный до мельчайших деталей, мастер Охаси один отошёл подальше от площадки запуска.

Я хотел пойти за ним, но он рявкнул:

— Не подходи!

С суровым лицом он повернулся спиной к месту, где был огонь. Потом осторожно открыл крышку и достал из контейнера круглый свёрток, завёрнутый в газету.

— А…

Поставив контейнер, похожий на ведро, на землю, он обеими руками бережно развернул газету. Издалека и в темноте было плохо видно, но внутри показался бежевый шар, похожий на фейерверочный снаряд.

— Прошу вас…

Я склонился перед спиной мастера под прямым углом.

— Пожалуйста…!

Не поворачиваясь, мастер пробормотал будто самому себе:

— Контейнер современный, надёжного производителя. Если этот снаряд правда пробный фейерверк Минору, за качество изготовления можно не бояться.

— Тогда…!

— Но вещь, которая восемьдесят один год пролежала в земле, нельзя просто взять и запустить там, где полно людей. Понимаешь?

Для мастера, отвечающего за площадку, это было совершенно естественное решение. Последняя надежда оборвалась, и я, всё ещё стоя на коленях, осел к земле.

— Поэтому запущу его там, где, кроме меня, никого не будет.

— Мастер!

Я не сразу понял смысл его слов. Мастер посмотрел на часы.

— Через тридцать минут.

Сказав только это, он, даже не обернувшись, пошёл прочь от площадки запуска.

— Спасибо… спасибо вам!

Я оставался согнутым в поклоне под прямым углом и снова, снова повторял эти слова в спину мастеру голосом, который уже почти не звучал.

4

Время уже перевалило за восемь вечера. Если я не доберусь до моста Тёсэй к половине девятого, не успею. Не давая себе передышки, я снова сорвался с места. Поскольку зрители уже вошли на площадку, дорога была свободнее, чем раньше. И всё равно, лавируя между местными и туристами, которые смотрели фейерверки прямо с улицы, я никак не мог набрать нужную скорость.

От тревоги я снова и снова смотрел на часы. Казалось, время бежит быстрее обычного. В какой-то момент при каждом шаге левую ступню начало пронзать резкой болью.

Больно. Тяжело. Но вперёд. Ещё хоть на шаг вперёд.

«Я знаю. Макоцу, ты добрый. А тот, кто добр к людям, на самом деле сильный. Не сравнивай себя ни с кем. Ты живёшь во времени, где вместо бомб можно делать фейерверки. Тебе не нужно становиться чудовищем. Ты можешь жить и оставаться добрым. Обещай. Живи без сожалений».

Я хочу стать сильнее. Хочу силы бежать ради обещания, которое должен защитить, даже если боль невыносима, даже если тело давно перешло предел, даже если эта нога сломается.

Я больше не хочу сожалеть. Не хочу думать, что, будь я не таким, как я, всё было бы иначе. Я встречу Хаяму и скажу ей. Скажу всё, что чувствую!

Поэтому вперёд. Ещё хоть на шаг вперёд. Под музыку «Jupiter», доносившуюся с площадки, я бежал, перепачканный грязью и потом, похожий на выжатую тряпку, и откуда-то снова звучал последний голос Хару.

«Эти два дня были безумно весёлыми. Я всем сердцем поняла, что счастье — вот оно какое. И когда я попала в будущее, встретила тебя, Макоцу, я подумала: может, я родилась именно ради этого. Я возвращаюсь ради этого мирного будущего. Значит, мне не о чем жалеть!»

Из пересохшего горла вырвался стон, похожий на хриплый крик.

— А-а… А-а-а…

Каждый раз, когда ступня касалась земли, боль доходила до кости. И всё равно я не сбавлял скорость и продолжал бежать. Ради людей, которые восемьдесят один год назад бежали здесь, спасаясь от огня, я не имел права остановиться. Последние слова человека, который поверил мне и доверил свою надежду, становились силой, превышавшей предел, и гнали меня вперёд.

«Макоцу, прошу тебя. Пожалуйста, живи изо всех сил в будущем, которое будет по ту сторону всего, что мы выдержим».

Наконец добравшись до площадки, я показал входной билет, полученный днём, и вошёл туда, где теснились сотни тысяч людей. Сотрудник подозрительно посмотрел на меня, измазанного потом и грязью.

Мост Тёсэй находился у самого левого края площадки. Проход был узким, под ногами темно. Уворачиваясь от встречного потока людей, я всё шёл и шёл налево. К мосту Тёсэй я добрался, когда до половины девятого оставалось совсем немного.

— Успел…!

Я во все глаза огляделся вокруг. Но людей было столько, что даже повернуть голову как следует не получалось. И всё же я отчаянно искал её. Но Аки нигде не было видно.

А если моя догадка ошибочна? От тревоги грудь будто сдавило.

— А…!

Я загляделся на толпу у подножия моста, и кто-то толкнул меня сзади. Я споткнулся и едва успел упереться в землю коленом и ладонью.

— Опасно же стоять на таком месте!

— …Простите.

Не поднимая глаз от земли, я крепко сжал в правой руке оставленное письмо.

«Спасибо. Фую».

Так заканчивалось письмо. Там было написано настоящее имя девушки, которую я встретил как «Хару». Всё остальное я узнал уже потом.

Следуя словам Фую, Хару взяла сына Хикару на руки и поспешила к станции Нагаока. Город Нагаока, как она рассказывала, уже не был тем городом, который она знала. Небо, улицы, всё вокруг полыхало красным. Вздымались огненные столбы, жар обжигал тело, а при каждом вдохе будто прожигал лёгкие, так что дышать было почти невозможно. Со всех сторон доносились пронзительные крики и плач.

— Бегите! Скорее бегите!

Кричал, может быть, кто-то знакомый. Но ни у кого не было сил окликать друг друга. Каждый сражался только за свою жизнь, в полном отчаянии метался, пытаясь спастись.

Кошмарные картины тянулись без конца. Издали казалось странным, что высоко на телеграфном столбе зацепилась какая-то чёрная палка, а подойдя ближе, люди понимали: это обугленное тело. Кто-то бежал, охваченный огнём. Кто-то сидел на земле, весь в ожогах, истекая кровью. И даже у таких людей другие отнимали еду.

Когда Хару стояла ошеломлённая, к ней подошла Фую, ведя за собой мать.

— …Во всём война виновата.

Она произнесла это дрожащим голосом. Фую торопила её, и Хару бежала по дороге к станции Нагаока. Над головой стоял бесчисленный гул самолётов.

Когда до станции оставалось совсем немного, с самолёта упала бомба. Хару накрыла собой Хикару и прыгнула в придорожную канаву. Она успела понять, что Фую без колебаний бросилась сверху на неё.

Раздался оглушительный взрыв, загрохотали рушащиеся здания. Горячий ветер швырял в тело щепки и камни. Сколько продолжалось это жаркое, мучительное, полное боли время? Как потом говорили, авианалёт был долгим, бесконечно долгим, и в нём чувствовалось такое отчаяние, будто никто не мог пережить это пекло войны.

Наконец наступила тишина, такая глубокая, что от неё становилось страшно, и Хару услышала шёпот Фую.

— Хикару… жив?

Защищённый Фую, Хару и серебристым полотном, Хикару плакал, но на нём не было ни царапины.

— А ты?

Ожоги были, но защитные вещи, надетые на неё, и Фую, прикрывшая её своим телом, спасли Хару жизнь. Она уже хотела ответить, что всё в порядке, и тогда почувствовала, как по ней течёт тёплая жидкость.

— Сестрица…?

— Противно, да? Прости…

Фую удержала Хару, когда та попыталась вскочить, и, всё так же накрывая её собой, прошептала прямо у уха:

— Хару, у меня к тебе важная просьба.

— …Сначала надо остановить кровь!

— Прошу, выслушай меня!

Хару совсем не понимала, о чём говорит Фую. Но понимала одно: для Фую это очень важно. Поэтому старалась не пропустить ни единого слова.

Закончив говорить, Фую словно собрала последние силы и сунула руку за кимоно. Дрожащими пальцами она достала рисунок, спрятанный у живота, и протянула его Хару.

— Моей правнучке…! Аки… обязательно…

Это были последние слова Фую.

Ровно в тот миг, когда часы показали 20:30:

— Пора… юнец!

Мне показалось, что откуда-то донёсся голос мастера с фабрики Охаси. В следующую секунду все звуки вокруг исчезли. И взрыв фейерверков, и свист взлетающих снарядов, и возгласы, и гомон толпы — всё разом исчезло из мира вокруг меня.

А потом на другом берегу реки я увидел белый свет, пробежавший словно в замедленной съёмке. Будто потянувшись за ним, я поднял лицо вправо — и как раз в этот миг в ночном небе расцветали красный и синий фейерверки. Два высоко поднявшихся снаряда раскрылись слева и справа каждый своим цветком.

От этого божественного и вместе с тем мягкого света затаил дыхание не только я. Сотни тысяч людей, сидевших на берегу Синано, тоже замерли.

Как же красиво.

Когда искры начали осыпаться с неба, я снова, будто ведомый чем-то, повернул лицо к подножию моста. На противоположной стороне светофора я увидел маленькую фигуру, которая отчаянно пробивалась сквозь толпу и кого-то искала.

— А…!

Она смотрела вправо, смотрела влево, проходила несколько шагов и снова изо всех сил оглядывалась по сторонам. В наступившей тишине только сердце билось ненормально быстро и громко. В тот миг, когда этот человек заметил меня, мир остановился. Словно в нём не осталось никого, кроме нас двоих.

Прошла секунда или вечность, я уже не знаю. А потом я разорвал безмолвие криком во весь голос:

— Хаяма!

— Макоцу…

По ту сторону дороги Аки в юкате смотрела на меня так, будто вот-вот заплачет.

5

В моих воспоминаниях бабуля Хару всегда была человеком, который тихо и мягко улыбался. Она встретила конец войны в Нагаоке, превращённой в выжженную пустошь, и одна, без мужа, изо всех сил вырастила единственного сына. Наверное, это было страшно тяжело. Но о тех временах она почти не хотела говорить.

Имя «Аки» мне дала бабуля Хару.

Когда бабуля Хару одна приехала из Нагаоки в Тёфу, она целый день смотрела на меня, спящую в детской кроватке, и, будто с облегчением, пробормотала:

— Теперь я смогу сдержать обещание.

Но когда папа с мамой спрашивали: «Что это значит?», она, говорят, только мягко улыбалась и больше ничего не объясняла.

Когда мне исполнилось четыре, я пошла с бабулей Хару на фестиваль фейерверков. Возможно, до этого мы тоже ходили каждый год, но первое воспоминание, которое у меня осталось, было именно с четырёх лет. Мы сидели рядом в месте, откуда над мостом Тёсэй были видны фейерверки.

Пока я увлечённо хлопала в ладоши, бабуля Хару рядом со мной вдруг тихо сказала:

— Пока ты не родилась, я не любила фейерверки. Сирены, огонь, звук пороха — всё это напоминало мне тот день.

Она говорила так, будто забыла, что я сижу рядом.

— То, что мне поручили, было таким тяжёлым… Я всё думала: почему в живых оставили именно меня. Но когда ты родилась, я поняла. Меня оставили жить, чтобы я сдержала обещание. Не только ради того дня. Я должна жить изо всех сил и обязательно сдержать это обещание ещё и за всех тех, кто погиб на войне.

— Обещание?

— Фейерверки… это надежда всех этих людей.

— Бабуля Хару…?!

Я почувствовала, что в бабуле Хару есть какое-то сильное чувство, которого я не понимаю. Она обхватила моё лицо обеими ладонями, пристально посмотрела мне в глаза и сказала:

— Аки… твоё имя я взяла от фейерверков. Поэтому, как бы тяжело тебе ни было, стоит увидеть фейерверк — и силы вернутся.

— Угу!

— …Давай жить изо всех сил.

— Угу!!

Бабуля Хару обняла меня крепко-крепко, и в её глазах стояли слёзы. Даже детским сердцем я поняла: она думает не обо мне, а о ком-то другом.

— Бабуля Хару, смотри, смотри!

Я хотела её рассмешить и скорчила смешную рожицу, которую только недавно выучила.

Кажется, к тому времени, как я начала себя помнить, я уже понимала, что у мамы слабое здоровье. Каждый раз, когда болезненную маму клали в больницу, меня одну оставляли у бабушки с дедушкой в Нагаоке. Мне было одиноко, и я каждый раз ужасно боялась: а вдруг я больше никогда не увижу маму. Но всё равно улыбалась и говорила:

— Ура, я так рада увидеть бабулю Хару.

Когда мама чувствовала себя хорошо, я так радовалась, что с утра до вечера ходила за ней хвостом. Она была бледная, тонкая и очень красивая.

Мама умерла, когда мне было шесть. Меня одели в чёрное платье, и я сидела рядом с бабулей Хару на заднем сиденье машины. Я не помню, насколько тогда понимала, что такое смерть. Но мама, которая всегда улыбалась мне с добротой, лежала с закрытыми глазами, и мне было страшно, грустно; кажется, я всё время плакала.

— Всё хорошо… Аки… вот, возьми. Всё будет хорошо. Не плачь больше.

Бабуля Хару, обнимавшая меня за плечи и успокаивавшая, достала из большой сумки, привезённой из Нагаоки, один рисунок и протянула мне.

— Что… это?

Это был очень старый рисунок: река, мост, а над ними — фейерверк, распустившийся на всё ночное небо.

— Это твой рисунок…

— Мой?

— Твоё имя взяли от фейерверков. …Помнишь?

— Угу.

— Свет надежды, сияющий в ночном небе. …Ты незаменимая надежда всех, кто доверил свои чувства будущему.

— …Я не очень понимаю.

— Сложновато, да. Но знаешь, как бы тяжело ни было, стоит увидеть фейерверк — и силы возвращаются. Аки… даже если темно и больно, живи изо всех сил и сияй, как фейерверк. Всё хорошо, с тобой этот рисунок и Макоцу. Если будешь стараться, когда-нибудь встретишь Нацумэ Макото. Макоцу нарисует для тебя рисунок. Так что улыбайся спокойно. Всё будет хорошо.

— …Угу.

Я была маленькой и совсем не понимала смысла. Не понимала, но, когда слушала голос бабули Хару и смотрела на тот рисунок, страх немного отступал, и мне становилось спокойнее. С тех пор этот рисунок всегда был для меня чем-то вроде оберега. И потом, каждый раз, когда что-то случалось, бабуля Хару повторяла те же слова.

Позже, на одной из поминальных служб, по обронённым родственниками словам я узнала, что мама родила меня, несмотря на возражения окружающих. Мне стало страшно. Страшно от мысли, что моё рождение могло как-то повлиять на её слишком раннюю смерть. Я не могла сказать об этом ни папе, ни бабушке с дедушкой, ни бабуле Хару. Даже когда папа спрашивал: «Что-то случилось?», я надевала привычную улыбку и отвечала: «Да ничего».

Ночью, когда мы с бабулей Хару лежали рядом на разложенных футонах, я впервые сама попросила:

— Расскажи про Макоцу.

Бабуля Хару ничего не спросила и снова и снова рассказывала мне о нём.

— Всё хорошо, можешь спокойно улыбаться.

Она мягко гладила меня по голове, и только тогда я наконец смогла уснуть.

Бабуля Хару умерла, когда я была во втором классе средней школы.

— …Давай жить изо всех сил.

Когда я плакала, бабуля Хару всегда гладила меня по голове и нежно говорила эти слова. В детстве я думала, что она произносит их, чтобы подбодрить меня. Но, может быть, на самом деле она говорила это самой себе? Я поняла это на её похоронах.

Из разговоров соседей, которые давно знали бабулю Хару, я впервые узнала о прадедушке-пиротехнике; о том, что у бабули была старшая сестра-близнец; о том, что прадедушка погиб в Сибири, а её сестра-близнец погибла во время большого авианалёта на Нагаоку, прикрывая бабулю Хару и моего дедушку, который тогда был ещё младенцем.

Бабуля Хару, как и я, тоже потеряла дорогих людей. Глядя на бабулю Хару, тихо спящую в гробу, я почувствовала, как к горлу подступают слёзы. До тех пор я воспринимала как само собой разумеющееся, что я существую сейчас потому, что когда-то жили люди прошлого. Но для меня это были скорее персонажи из учебника истории, и в них почти не было реальности.

А когда вот так сталкиваешься с тем, что твоя маленькая, хрупкая жизнь существует здесь и сейчас благодаря людям, которые когда-то изо всех сил жили в прошлом, эта хрупкость становится очень тяжёлой и страшной.

Прадедушка ушёл на войну ради семьи, а Фую прикрыла их собой, поэтому бабуля Хару и дедушка пережили авианалёт. Через жертвы этих двоих я появилась на свет. Всё это накладывалось на образ мамы, умершей так рано, и я никак не могла остановить слёзы.

Вернувшись в Токио, я одна сидела в комнате и смотрела на старый рисунок фейерверка, который подарила мне бабуля Хару. С какими чувствами она смотрела на этот рисунок все годы, пока не передала его мне?

Не знаю, сколько времени я так просидела. Встревоженный папа постучал в дверь и молча встал рядом со мной. Я хриплым голосом, будто разговаривая сама с собой, прошептала:

— …Знаешь, когда я была маленькая, бабуля Хару однажды сказала, глядя на фейерверки, что до моего рождения она их не любила.

— Наверное, они напоминали ей… авианалёт.

— …Тогда почему она дала мне имя, связанное с фейерверками?

Разве ей не было больно каждый раз, когда она смотрела на меня и вспоминала прадедушку или свою сестру?

— Может, именно поэтому и дала.

Папа тихо сказал это и будто осторожно провёл рукой над рисунком фейерверка.

— Свет надежды, сияющий в ночном небе. Бабуля Хару часто так говорила… что Аки — незаменимая надежда всех, кто доверил свои чувства будущему.

Я… надежда. Слова, которые я слышала десятки раз, вдруг вернулись ко мне с совсем другим весом.

— Ещё бабуля Хару говорила: «То, что мне поручили, было таким тяжёлым… Я всё думала: почему в живых оставили именно меня».

Когда я думала о слишком ранней смерти мамы, я чувствовала то же самое.

— «Но когда ты родилась, я поняла. Меня оставили жить, чтобы я сдержала обещание. Не только ради того дня. Я должна жить изо всех сил и обязательно сдержать это обещание ещё и за всех тех, кто погиб на войне».

Белые цветы фейерверка перед глазами расплывались от слёз. Папа молча притянул меня к себе за плечо. Я положила свою руку поверх папиной, и мы вместе, медленно, один за другим, провели пальцами по огням фейерверка, рассыпавшимся по полотну.

Я смотрела на этот рисунок много лет, но белая вспышка фейерверка, расходившаяся из центра внутри рамы, теперь будто светила иначе. Этот фейерверк казался мне самой надеждой.

— …И за маму, и за бабулю Хару, даже если будет тяжело и больно, живи изо всех сил и сияй, как фейерверк.

Слёзы катились сами, а я снова и снова глубоко кивала словам отца. В тот день я поклялась рисунку фейерверка, что буду жить изо всех сил.

Со временем я стала с нетерпением ждать дня, когда встречу Нацумэ Макото. Это была ещё одна «надежда», доверенная мне бабулей Хару. На церемонии поступления в старшую школу я смотрела список класса и вдруг увидела имя, которого ждала столько лет. Сердце забилось быстрее, и, едва закончился классный час, я направилась к шкафчикам у входа.

Вскоре пришёл один мальчик. Я увидела, как он поднял лежавший в коридоре мусор, не нашёл, куда его выбросить, и положил в карман формы. Движение было таким естественным, что я подумала: «Мне нравятся такие люди». Когда я узнала, что этот человек и есть Нацумэ Макото, я была в таком волнении, что Макоцу, кажется, немного растерялся.

В следующий раз мы смогли поговорить только через два месяца. К сожалению, выяснилось, что Макоцу — не тот Нацумэ Макото, о котором говорила бабуля Хару. Но я не провалилась в отчаяние только потому, что он сказал: «Я попробую рисовать».

Потом у нас несколько раз появлялась возможность поговорить. Обычно я не очень умею рассказывать о себе. Но почему-то именно Макоцу я смогла рассказать и о рисунке, который дала мне бабуля Хару, и о дне, когда умерла мама, и о чувстве вины перед папой.

Думаю, потому что Макоцу — добрый человек. Он не из тех, кто заметно ведёт всех за собой. Наверное, он не скажет: «Я тебя защищу!» — громко и уверенно. Но зато, когда тебе тяжело или грустно, он молча подойдёт ближе и останется рядом. Я не очень умею справляться с трудностями: часто прячу настоящие чувства и делаю вид, что всё в порядке. Но рядом с Макоцу я почему-то могла улыбаться по-настоящему.

Я никогда не забуду день перед культурным фестивалем. Когда я, вымотанная, вернулась в класс, меня ждала меловая картина, которую кто-то нарисовал на всю доску. Имени автора нигде не было, но я с первого взгляда поняла, кто это сделал. Потому что такую доброту я уже не раз получала от него. И потому что именно благодаря этой доброте я могла продолжать стараться изо всех сил.

Среди известных персонажей на рисунке была только одна школьница в форме, нарисованная со спины. У неё были длинные собранные волосы, и, когда я увидела её, сердце дрогнуло.

«Может… это я? Если это я… мне было бы так радостно».

Стараясь не стереть меловой рисунок, я поднесла к нему руку, оставив несколько сантиметров, и снова подумала: «Всё-таки мне нравятся такие люди».

Но написать я смогла только: «Спасибо, Нацумэ Макото».

Когда решилось, что я переведусь в Нагаоку, мне стало горько от мысли, что я уже не смогу видеться с Макоцу как раньше. Я хотела хотя бы нормально сказать ему о своих чувствах перед прощанием.

Наверное, это желание было слишком сильным. В день церемонии окончания триместра я совсем не смогла поговорить как следует, и наше расставание вышло странным.

«Может быть, мы больше не увидимся…»

Когда я подумала об этом, мне стало невыносимо грустно, и перед выходом из дома я отправила ему сообщение, похожее на оправдание, и фотографию рисунка фейерверка.

В синкансэне я обернулась и увидела, что там стоит Макоцу. Я правда очень удивилась. Удивилась так сильно, что расплакалась до неловкости. Я была потрясена, была рада, и, когда увидела его лицо, вдруг почувствовала такое облегчение, что всё, что держалось внутри в напряжении, хлынуло наружу. Чувствуя ладонью и пальцами тепло его руки, к которой я невольно прикоснулась, я была переполнена одной мыслью: «Всё-таки я люблю Макоцу».

Когда на станции Нагаока Макоцу пригласил меня посмотреть фейерверк, я была ужасно счастлива. И тогда за турникетами станции Нагаока я заметила несколько магазинов, где висели разноцветные юкаты. Мы прошли мимо, спустились по лестнице, но тонкая розовая юката всё никак не выходила у меня из головы.

— Прости, ты не мог бы пойти вперёд?

Я сказала это раньше, чем успела подумать. Из-за моей внезапной просьбы Макоцу выглядел озадаченным.

— Я… я вспомнила, что мне нужно оформить документы о переводе в школе совсем рядом… и ещё есть дело насчёт прадедушки.

Кажется, он понял, что это отговорка. Может быть, добрый Макоцу заметил, что я задумала, и поэтому молча отпустил меня. Я развернулась, вернулась к магазинам у турникетов и купила ту тонкую розовую юкату… цвета почти как сакура, которая цвела в день нашей с Макоцу встречи.

Сколько прошло времени? Когда я пришла в себя, я стояла одна, уже в юкате. Где это? Я не успела даже осмотреться, как раздался гулкий удар, и в поле зрения ворвался фейерверк, с ошеломляющим размахом распустившийся на всё ночное небо.

— Э…?

Прямо передо мной в небе расцвели два цветка — красный и синий. Слёзы сами покатились по щекам. С детства я почти каждый год приходила на Большой фестиваль фейерверков в Нагаоке. Одного взгляда хватило, чтобы понять: я где-то рядом с Синано. Но этот фейерверк я видела впервые. Впервые — и всё же он будто был знаком мне давным-давно… от него сжималась грудь… и в глубине сердца становилось тепло. Такой это был фейерверк.

Зрители вокруг тоже смотрели на два рассеивающихся цветка влажными глазами. Почему фейерверки уже начались? Почему я вообще на фестивале?.. Этот фейерверк… какой же он красивый.

Я не понимала, что происходит. В руке у меня была тяжёлая сумка, совсем не подходящая к юкате. Внутри лежал тот самый старый рисунок фейерверка, который дала мне бабуля Хару. И в тот миг, когда я его заметила…

— Мне нужно идти…!!

Я сорвалась с места. Я ничего не понимала, кроме одного: мне нужно пойти к мосту Тёсэй и посмотреть фейерверк вместе с Макоцу. Но сейчас мне казалось, что важнее этого ничего нет. Ведь всё, что я могу, — это жить изо всех сил.

Пытаясь понять, где я, я повернула голову вправо, потом влево, прошла несколько шагов и снова огляделась по сторонам. А когда посмотрела прямо перед собой, на другой стороне дороги стоял весь в поту Макоцу и смотрел на меня так, словно вот-вот расплачется.

6

— Хаяма!

— Макоцу…

Мир, будто взорвавшись, снова пришёл в движение. Я расталкивал толпу и спешил к Аки, ни на миг не отрывая от неё взгляда.

— Хаяма! Хаяма-а!

Аки тоже пробиралась сквозь людей ко мне.

— Макоцу… Макоцу!

— Хаяма-а!

— Макоцу!

Когда Аки наконец оказалась так близко, что до неё можно было дотянуться рукой, моё лицо было по-детски залито слезами. Я хотел говорить. Хотел всё как следует ей сказать. Но рыдания не отпускали, и слова не выходили. Только глаза я не отводил от Аки ни на секунду. Боялся снова потерять её из виду.

Аки тоже смотрела на меня в упор, как всегда, с расстояния чуть ближе обычного. Наконец от неё донёсся маленький, осипший голос, едва различимый среди шума.

— Я думала… что опять осталась одна.

— Что?..

— Мне было страшно… что и ты исчезнешь, Макоцу. Оставишь меня и исчезнешь…

Наверное, она до сих пор держалась из последних сил. И тут Аки, будто прорвало плотину, разрыдалась. В её плаче звучали одиночество и тревога, которые она всё это время несла одна. Мы так и плакали вдвоём, уже не думая о людях вокруг.

— Я так рада… что ты пришёл, Макоцу.

Когда в небе взорвался ещё один, а потом следующий фейерверк, Аки наконец вытерла слёзы, сказала это и, как обычно, тихонько улыбнулась. Улыбка, по которой я так долго тосковал, распустилась у подножия моста Тёсэй.

— А…

Стоило мне увидеть эту улыбку, как грудь до боли наполнилась знакомой сладостью и щемящей тоской. И я понял: я хотел увидеть Аки в десятки, в сотни раз сильнее, чем сам осознавал.

Всё хорошо. Где бы ни была Аки, я обязательно до неё доберусь. Потому что Аки — это будущее, которое я хотел защитить весь этот восемьдесят один год.

Я хотел говорить. Должен был рассказать ей столько всего. Но меня шатало, будто во сне, и слова никак не складывались. Я осторожно протянул руку и крепко сжал ладонь Аки. Её тепло говорило мне: это реальность. Аки вернулась в этот мир.

Вокруг грохотали фейерверки и шумела толпа. Звук взрывающегося пороха ничем не отличался от того, что звучал восемьдесят лет назад. Но сейчас я точно слышал в нём не конец. Это был сигнал к началу. Залп, возвещающий начало сияющего будущего.

Я сильнее сжал руку Аки и притянул её к себе. Аки на миг вздрогнула, будто испугавшись, но вскоре расслабилась и уткнулась лицом мне в шею. Постепенно её мягкое тело в моих руках смешивалось с моим теплом. Я впервые обнимал её, и всё же меня наполняло такое спокойное чувство, словно так и должно было быть всегда. Граница между миром и нами двоими расплывалась.

— Такое чувство… будто я не виделась с тобой очень давно.

Через какое-то время её тихий шёпот мягко донёсся из-под моего подбородка.

— Хаяма… Я хочу тебе кое-что сказать. Очень многое… Я хочу, чтобы ты всё это выслушала.

В моих руках голова Аки чуть заметно кивнула. Я не выдержал и обнял её ещё крепче. Дождавшись, когда отгремит последний фейерверк, я сел рядом с Аки у подножия моста Тёсэй.

Люди потоком уходили от площадки к станции, а я просто хотел быть рядом с ней. В нежно-розовой юкате Аки была такой милой, такой красивой, почти ослепительной, что от неё трудно было отвести взгляд. С самого дня нашей первой встречи мне казалось, что она похожа на сакуру.

Фую, пока мы ходили по городу, рассказывала: зима в Нагаоке долгая и суровая, снег иногда наваливается до самых крыш. И только когда люди переживут эту запертую снегом зиму, наконец приходит долгожданная весна.

Наверное, сакура — цветок сезона, которого так ждут, — становится ещё прекраснее именно потому, что за её мимолётностью скрыта крепкая сердцевина. Аки в юкате была самой сакурой.

— Хаяма… у тебя есть тот рисунок?

— Да.

Из сумки, совсем не подходившей к юкате, Аки достала старый большой конверт. Я принял его и посмотрел на едва заметный логотип «Фабрики фейерверков Охаси», напечатанный на пожелтевшей бумаге. Всего несколько часов назад я смотрел бы на него совсем иначе. Ткань, которую я когда-то счёл просто ветхой тряпкой, теперь была тем самым противопожарным полотном, которое мы с таким трудом получили.

У вещей не должно быть температуры. И всё же от них будто передавалось тепло Фую — то самое, с которым она перед расставанием накрыла мои руки своими и крепко сжала.

Сдерживая подступивший к горлу ком, я отогнул противопожарное полотно. И старый рисунок в рамке, словно дожидавшийся нашей новой встречи, оказался передо мной. Одна белая хризантема, расцветшая в ночном небе. Её Фую унесла в прошлое, а Хару доверила Аки. Спустя восемьдесят с лишним лет в моих руках сиял свет надежды, который уже никогда не исчезнет.

Подпись «Нацумэ Макото» в правом нижнем углу будто говорила со мной сквозь стекло. Я посмотрел Аки в глаза и медленно, почти шёпотом, сказал:

— Это мой рисунок. Хаяма… его нарисовал я.

— Что?..

— Я нарисовал его, думая о тебе. Для тебя…!

После моих слов из глаз Аки снова скатилась одна прозрачная слеза. Она плакала, но лицо её светлело счастливой улыбкой. И мне показалось, что где-то за её спиной улыбается Фую.

Наша встреча. Улыбки множества людей, от всей души радовавшихся фейерверкам. Мирное «будущее», о котором так отчаянно мечтала Фую, было здесь.

Мост Тёсэй, семьи, возвращавшиеся домой, праздничные палатки — во всём, что попадало мне на глаза, было место для нас: для меня, Аки и Фую.

Я едва заметно кивнул той улыбке, которую уже никогда не смогу увидеть. Потом снова твёрдо посмотрел на Аки и сказал:

— Хаяма…

— Да?..

— Я буду жить изо всех сил.

Аки медленно, тихо кивнула.

— И я думаю, что буду делать фейерверки. Стану пиротехником… Запущу не только фейерверк Минору. Я превращу все бомбы в мире в фейерверки.

Я буду жить здесь и дальше рисовать будущее. Аки ничего не сказала, только внимательно слушала меня. Но её глаза всегда говорили больше любых слов. Стоило мне посмотреть в них, и я понял: всё, что я хотел сказать, до неё дошло.

— …И эти фейерверки я хочу смотреть вместе с тобой. Это ты дала мне место, где я могу быть.

Аки закусила губу и несколько раз сильно кивнула. Из обоих её глаз покатились новые, ещё более крупные слёзы. А потом она вдруг посмотрела на меня лукаво и сказала почти ласково:

— …Обещаешь?

Сколько раз мы с Аки уже давали друг другу обещания?

Я сдержал желание обнять её прямо сейчас и поклялся:

— Да… обещаю.

А потом протянул руки и обнял Аки ещё крепче, чем прежде.

— Хаяма… я люблю тебя. Очень люблю. Спасибо… что родилась.

Дальше слова уже не складывались. Я прижался щекой к её голове, уткнувшейся мне в плечо, а ночное небо Нагаоки ласково смотрело на нас.

Послесловие

После восемнадцатилетнего перерыва я написала роман. В прошлый раз я тоже писала, причитая: «Как же всё-таки тяжело писать романы». Ощущение ближе всего к глубокому погружению: ныряешь, ныряешь, ныряешь почти до удушья, наконец продвигаешься в тексте, потом снова ныряешь… и так день за днём. А когда проходит ещё восемнадцать лет, сил становится заметно меньше: время, на которое я могла уходить под воду, оказалось явно короче, чем во время прошлой книги, и потому дней, необходимых, чтобы дописать роман, понадобилось в несколько раз больше. Если оглянуться, впервые предложение «Не хотите попробовать написать роман, взяв за мотив фейерверки Нагаоки?» прозвучало от Умэдзавы ещё в 2017 году.

С тех пор прошло восемь лет…!! Есть же пределы медлительности. На этот раз уровнем «пишу и тяжело вздыхаю» уже было не отделаться: я писала скорее с ощущением «хи-и-и… фух-фух…».

И всё же, при всей мучительности, это было очень радостное время. Сейчас я уже не помню, почему в моей голове появился Макоцу, как родились Аки и Хару. Но однажды они втроём начали легко и неспешно бродить у меня в мыслях, и я уже не понимала, то ли сама придумываю, то ли пальцы начинают печатать раньше, чем я успеваю подумать. Они заговорили, начали действовать, и время, которое со стороны казалось одиноким сидением перед компьютером, для меня стало таким, будто я восемь лет провела вместе с тремя друзьями. Плотно, близко и очень счастливо.

Умэдзава, спасибо, что обратились ко мне, несмотря на восемнадцатилетний перерыв. Если бы не вы, этого романа просто не существовало бы на свете. Фудзимаки и Хасси, спасибо, что выслушивали меня, когда я металась и сомневалась. Я не забуду время, когда мы вчетвером вместе с Умэдзавой перебирали варианты и спорили то так, то этак. От всего сердца благодарю всех, кто помогал мне со сбором материалов в Нагаоке. Старшеклассники, которые согласились поговорить со мной в Токио, Соу, Тайсэй, Рёга, спасибо, что уделили мне время. Савабэ и Тико точно показали цель, к которой должна была стремиться эта работа, и благодаря вам я перестала метаться и смогла двигаться вперёд. Главный редактор Хосино и редактор Ватанабэ из J, каждый раз, когда я отправляла рукопись, вы возвращали мне правки красным с пометками вроде «понятно-о»; наша переписка вокруг текста временами напоминала обмен дневниками, и это было очень весело. Судзуки Тосио, спасибо за драгоценный псевдоним. После восемнадцатилетнего перерыва мне даже неловко называть себя писателем, но с одной мыслью — написать работу, за которую не будет стыдно перед вами, — я как-то смогла продолжать. Такэда Макото, Кодамакин, S, K, Y, Эттян, B, I, Хаккин, N, H, от всего сердца благодарю вас. И Акамоку, спасибо, что вдохнули жизнь в Макоцу и Аки. Наброски, которые я получила, немного злоупотребив служебным положением… теперь стоят у меня перед письменным столом.

И наконец, всем, кто взял в руки этот роман, большое спасибо. Для меня нет большего счастья, чем знать, что историю, которая прежде существовала только у меня в голове, теперь кто-то читает. Я буду безмерно рада, если эта книга станет для вас хотя бы маленьким осколком надежды.

Один из дней 2025 года

Мадо Каори