На следующий день я пришёл в школу в приподнятом настроении. Даже гулкая серая зима не омрачала будничную пятницу, последний учебный день в четверти. Наш северный городишко N был усыпан разноцветным сиянием гирлянд.
В 7:47 я зашёл в фойе школы. Фойе было обвешано мишурой, снежинками из листов А4, заливалось сладким запахом мандаринов. Я надел сменку и сдал пальто в гардероб, где дежурили двое пятиклассников. В кабинете химии были только восемь самых ответственных учеников. Люминесцентные лампы ярко освещали класс, за окнами раскинулось тёмное утро. Начался первый урок.
Учительница рассказывала про кислоты. Я слушал вполуха. Мне всегда было трудно концентрироваться на чьей-то речи, а теперь особенно. Мысли постоянно возвращались во вчерашний вечер. Влажный черничный ветер. Её глаза, как две льдинки. Я вспоминал их мутный взгляд, и грудь кололо жгучим морозом. Я засыпал под чарующей глубиной этих бирюзовых глаз. Химичка прервала мою полудрёму и, как обычно, отчитала. Журналы были уже сданы, так что двойку не поставила. Прогремел звонок.
Я выбежал из кабинета и через пустой коридор, заставленный цветами, скамейками и стендами с объявлениями, дошёл до параллельного класса. У них закончилась история, следующей шла физика на четвёртом этаже. Класс вышел дружной компанией и направился к лестнице. Парни побежали в туалет. Алина, увидев меня, тревожно отвела взгляд. Девчонки покосились и отвернулись. Они прошмыгнули мимо, будто перед ними стоял призрак.
Странно.
Алина подумала, что я колдун?
Неужели из-за подарка у неё сложилось обо мне такое впечатление?
Она любила мистику — это я знал точно. Но, может быть, её любовь ограничивалась безопасным расстоянием.
Может быть, амулет не сблизил, а проложил между нами широкую мёрзлую степь.
Дверь хлопнула. Из кабинета вышел историк. Красный. От него пахло спиртом.
— Ты что здесь делаешь? Звонок был — на уроки марш!
После этой встречи день стремительно потерял краски. Следующие пять уроков я просидел, совершенно не слушая учителей, и только копался в ворохе деталей и мелочей. Ещё три раза, на второй, третьей и четвёртой переменах, я ходил к их классу. Алина сразу собиралась и спешила скрыться: сначала в женском туалете, потом в столовой, где просидела с подружками до самого звонка, не давая шанса с ней заговорить. На четвёртой перемене она пошла в кабинет завуча.
Неужели она рассказала Ольге Геннадьевне, что я колдун? Наш завуч была строгой, религиозной женщиной. Она часто вызывала меня к себе из-за успеваемости. Над её столом висели фотография президента и икона Христа Пантократора, чёрная, драматичная. Один его глаз смотрел в сторону, большой, лукавый, как у зверя. Такой мне всегда виделась и Ольга Геннадьевна. С болью в сердце я решил, что на самом деле Алина совсем не впечатлилась моим амулетом. Больше я к их классу не ходил.
На пятой перемене я понял, что и одноклассники стали смотреть на меня криво, с тихим страхом в глазах. Я больше не был тенью. Я стал мраком подъездов, темнотой улиц. Они меня заметили… и боялись.
Закончился последний урок. В своём обычном распорядке, тёмный от разочарования, пристыженный, я спустился в фойе. Забрал пальто. Вдруг меня окликнул одноклассник.
— Что такое? — спросил я.
— Да там… поговорить с тобой хотят. Ты не парься.
Он повёл меня за толпу младшеклассников. Я не успел даже погрузиться в мысли, когда увидел Стаса. Он сидел на одной из скамеек, крутя в руках чётки. Короткая стрижка под машинку, бородка без усов, резкая челюсть, ломаная линия носа. Рядом радостные дети обувались, меля писклявую чепуху родителям. Вахтёрша, проходя мимо, всплеснула руками:
— Стасик, ты, что ли? Вырос-то как!
Он улыбнулся ей, широко и тепло. Она ушла довольная. Я посмотрел на одноклассника. Тот лишь кивнул на Стаса и исчез в толпе.
— Ты Алину знаешь? — спросил меня Стас.
Я кивнул. Ноги подкосились. Он стукнул ладонью по скамейке рядом с собой.
— Сядь.
Я сел. Его дыхание, спокойное и в то же время злое, коснулось моей щеки. Он смотрел на меня вплотную, а я никак не мог собрать волю, чтобы посмотреть на него.
— Что за фигню ты устроил?
— Какую? — попытался я сыграть в дурачка.
— Тупого из себя не строй! Знаешь, о чём я говорю.
Он достал амулет. Серебристый, с чёрными линиями резьбы.
— Это что?
— Э-эксперимент, — мой голос дрожал.
— Какой эксперимент? — повысил он голос.
— Ну… просто…
Он меня прервал.
— Послушай, тебе Алинка нравится?
— В смысле?
— Ну, как девочка, нравится? Влюблён в неё?
— Нет… — соврал я.
— Ясно. Пойдём.
Он сунул амулет в карман куртки и встал. Не дожидаясь согласия, схватил меня за локоть и повёл к дверям школы. Мы вышли. Белое чистое небо обжигало глаза. Солнца не было. Оно молчало. Я чуть замешкался, и Стас пихнул меня в плечо. Я нёс своё старое пальто в руках по морозу. Руки покраснели, озябли. Мы прошли по футбольному полю, засыпанному снегом, мимо школьной ограды.
Стас завёл меня во дворы. Ряды пятиэтажек косились на нас. Мы шли к гаражам. В их тени, где обычно курили старшеклассники, было пусто. С другой стороны стояла красная стена хрущёвки. Любимое место парочек — уединённое, почти невидное из окон. Когда мы дошли туда, показались ещё трое парней. Я узнал их раньше, чем разглядел лица. Высокий в спортивной куртке — Николай, девятнадцать лет, фото с кальяном. Рыжий — Ваня, техникум, тот же поток, что у Стаса. Толстый, курящий в кулак, — Семён, катался на «Урале», лайкал всё подряд. Я знал о них всё. Это ничем мне не помогло.
На мгновение я обернулся и увидел кривое от дикой ярости лицо Стаса. Я даже не заметил, как его кулак врезался мне в печень. Боль разлилась по боку, и я не мог вдохнуть.
— Вот тебе эксперимент, сука!
Он схватил меня за лацканы пиджака.
— Ещё раз ты к моей девушке хоть подойдёшь!.. Хоть пискнешь, посмотришь в её сторону, я тебя в асфальт закатаю! — сказал он, и его лоб врезался в мой нос.
Боль была тупая, пульсирующая. По лицу побежала тёплая, вязкая кровь. Закапала на снег. В глазах троилось. Я согнулся, упал на колени. Кто-то пихнул меня ногой сзади. Послышался хохот.
В смутных очертаниях я увидел Николая. Он плюнул на меня, а затем с размаху ударил ногой по животу. Тело скрутило. Я зажмурился. Они продолжали пинать, а я глухо кричал, звал на помощь. На третьем этаже хрущёвки дёрнулась занавеска. Секунду кто-то смотрел, потом занавеска задёрнулась обратно. Это продолжалось четыреста сорок три секунды. Пятьдесят восемь ударов.
— Сука, только напиши заяву, я тебя убью! — крикнул Стас и плюнул мне в лицо напоследок. — Чепушила!
Я слышал, как с шорохом удаляются их шаги. Они смеялись. Кровь давила в череп, уши заложило. Я полз по снегу. Не мог встать. Дышать было тяжело. Я перевернулся на спину. Белое небо без солнца слепило опухшие глаза. Снег не шёл. И только заиндевевшие ветки тополя тряслись на ветру.
***
Зима в том году отступала долго и протяжно. Только к концу марта окончательно растаял снег. Ручейки бежали по улицам города в такт журчащему солнцу. Моя жизнь изменилась. Сильно. Из тени я превратился в изгоя. Из отголоска чужого смеха стал его причиной.
Со мной и так никто не общался, но теперь одноклассники надо мной издевались. Я был слабым. Пацаны регулярно пинали меня по портфелю, плевались бумажками. Девочки жестоко и колко называли сначала «экспериментатором», а после чьей-то глупой шутки — «экскременщиком». В моей душе тяжёлым и страшным грузом осело любовное гнёздышко у гаражей. Дрожью в руки отдавались воспоминания о боли. Я не хотел, чтобы такое повторилось хоть однажды.
Январь был самым трудным из всего учебного года. Именно тогда издевательства были особенно жёсткими. Меня унижали, третировали, пару раз избивали — не так сильно, как Стас с друзьями. Было до того тошно существовать, что уже в начале февраля у меня появилась новая фиксация. Я достал дедушкины гири и начал каждый день поднимать их, как гантели. Подкидывать, ловя другой рукой. Делать турецкие подъёмы: это когда ты, лёжа на спине, с гирей в руке, должен из последних сил встать и удержать её над головой. Моё тело окрепло.
До двенадцатого марта я скрывал свои изменения. Одноклассники продолжали потешаться, пока однажды ночью я не заточил дедово зубило в острый штырь. Я принёс его в школу. Среди обидчиков был Павел. Такой же никчёмный двоечник, как я, но достаточно наглый, чтобы быть громким и задиристым. Когда он в очередной раз пнул меня по портфелю, я развернулся и всадил зубило в его ляжку. Полилась кровь. Штанина его брюк почернела. Это было на большой перемене в столовой. Быстро прибежали учителя. Пашу увезли в больницу. Меня вызвали к директору.
В просторном кабинете, отделанном чёрным дубом, я дождался сначала полицию, потом бабушку. Как горько она плакала, рассказывая о том, какой я тихий, робкий мальчик. Говорила про фортепиано, выжигание, про мои поделки из дерева и металлолома. Видимо, её слёзы помогли, поскольку на меня не завели дело. Учителя знали, что надо мной издевались. Вспомнили и то, как я пришёл в школу избитый. Пашины родители сжалились: я действительно был бедный, сирый и убогий. Зато потребовали денег за форму, за укол от столбняка, за моральный ущерб. Бабушка им кланялась, а меня крутило от злости. У нас и так в холодильнике мышь повесилась, а тут компенсация… Участковый погрозил мне пальцем и сказал, что в следующий раз меня ждёт колония. Поставил на учёт. С музыкальной школой пришлось покончить.
После этой истории издевательства прекратились. Тенью я снова не стал. Клеймо изгоя отпечаталось на моём лице навсегда. Но я понял простую вещь: хватило одного удара, чтобы мир перестал меня трогать. Это я запомнил.
От Алины я отстал. По крайней мере, теперь я точно знал, что не понравлюсь ей. Я продолжал трепетно её любить, но лишь издалека. Украдкой следил за ней в столовой. Ловил редкие всплески её чудесного смеха. Иногда наши взгляды встречались. Она смотрела на меня с жалостью, особенно когда видела, как надо мной издеваются. Однажды после школы, третьего февраля, она подошла ко мне, чтобы извиниться. Сказала, что не просила Стаса меня бить, что бросила его на следующий же день, когда увидела меня.
Из-за меня. Она бросила его из-за меня.
Всё-таки она чистая, добрая душа, понял я в тот день. Именно её нежное сердце придало мне сил, чтобы измениться.
Однако после инцидента с Пашей Алина на меня больше не смотрела. Я помню, как, слыша визги этого доходяги, обернулся, ища её глазами. Она прижалась к стене. Её глаза цвета морской лазури округлились: с ужасом она глядела, как растекается под Пашей лужа крови.
Я её пугал. Я всех теперь пугал. Но это всего лишь мусор, который время сдует с моего двора.
Я не бросил тренировки. По вечерам продолжал играть на синтезаторе. До того как я ушёл из музыкальной школы, мы с Зинаидой Петровной успели закончить Лунную сонату. Третья часть, самая бурная, звучала в нашей квартире постоянно. Соседи жаловались. Мне было плевать.
Вскоре все лужи высохли. Наступил жаркий май в своей зелёной шубе, с клейкими листочками и смолистым запахом тополиных почек. Дети пинали мяч по футбольному полю. Воробьи чирикали в ветвях, ошалев от тепла.
Близился и конец года. Шла последняя неделя, двадцать второе число. Я только отметился у участкового и пришёл в школу. Обычная рутина сменилась предвыпускной волокитой. Одноклассники громко обсуждали подробности праздника. Меня не звали. Да я и не собирался участвовать. Довольно было того, что учителя с пониманием относились к их чаяниям и не грузили нас домашкой.
Алина была счастлива. Краем уха я ловил разговоры одноклассниц о подробностях её личной жизни. Один раз они со Стасом снова сошлись, но опять расстались. Говорили, что в этот раз насовсем. Она была безумно рада, что наконец избавилась от токсичных отношений. Я тоже радовался.
Но в тот день случилось нечто страшное. Алина пришла в школу с синяком под глазом. Её красивое, идеальное лицо было обезображено синевой отёкшей кожи. Когда я увидел её такой в столовой, даже не смог есть. Я тупо смотрел на неё, не отрываясь. Пару раз она замечала мой взгляд и отворачивалась.
На следующей перемене я забыл про робость. Выцепил в коридоре её подружку Катю. Она рассказала, что Стас, пьяный, ждал Алину у дома, хотел вернуть. Они поругались, и он её ударил.
— Её батя уже заяву написал, — шёпотом добавила Катя. — Участковый вчера приходил. Теперь Стасу точно хана.
Дослушав испуганную девочку, я спустился в фойе, переобулся и ушёл домой. На последние два урока мне было плевать. Всю дорогу я пытался понять, что чувствую. Жалость. Злость. И под ними, глубже, что-то ещё, похожее на облегчение.
***
Двор Стаса был большим. Небольшое импровизированное поле из окрашенных покрышек, качели, паутинка, всякие перекладины и песочница. Несколько скамеек, где шумно собирались подростки. Всё это было огорожено низким, сантиметров в пятьдесят, забором.
Он жил на улице Плеханова, 97. Эту информацию я узнал благодаря Кате. Попросил у неё номер Стаса, соврал, что тоже напишу заявление. Номер я загуглил. Нашлось объявление о продаже мотоцикла «Урал», с адресом, где можно посмотреть. Дурак сам выдал мне, где живёт.
Я долго караулил у его дома, прежде чем он вышел. В майке и шортах, со спортивной сумкой за плечами. Я проследовал за ним до спортзала. Прождал три часа. Проводил обратно до дома. Какое-то время он не выходил. Ближе к одиннадцати он снова появился у подъезда. Встретился с друзьями, и они пошли сидеть на лавочках. В мае у нас толком не темнеет: небо только становится серым, и до рассвета остаётся бледный сумрак. Мне это не нравилось.
Слежка продолжалась трое суток. Я пытался выявить алгоритм его поведения, упорядочить места, где он бывает. Постоянными были только дом, спортзал и гараж его отца. Там стоял «Урал». Остальное менялось. Они часто ходили выпивать или просто гуляли по дворам. Выцепить его в каком-то определённом месте было невозможно. Он нигде не был один.
Тогда я решил, что единственный верный вариант — назначить встречу самому. Я позвонил Стасу. Сказал, что хочу купить мотоцикл. Он поверил. Встречу назначили на полночь, когда сумрак гуще всего. Я сослался на то, что работаю во вторую смену на сталелитейном заводе. Он снова поверил.
Дрожь пробирала меня в тот вечер, но я точно решил, что буду делать. Я прокрался в бабушкину комнату и достал из-под кровати дедово ружьё. Двустволку. В коробке, под дробью, нашлись два старых патрона. Ровно два. Я укоротил ружьё так, чтобы оно помещалось под пальто.
Прошлое зубило у меня изъяли. Остаток вечера я делал новое. А ночь потратил на планирование. Когда за окном мелькнул красноватый рассвет, я закончил. Было четыре утра.
Напоследок я сел за компьютер. Ещё один, последний раз заглянул на страничку Алины. В мае она выложила фотографию для выпускного альбома. Приходил фотограф с профессиональной камерой. Получилось замечательно. Я выбрал самый светлый и крупный обрезок берёзы. Плоская широкая дощечка. Идеальный холст. До шести утра я выжигал её портрет. Проснулась бабушка и зашоркала на кухню. В школу я не пошёл. Она возмущалась, но мне было плевать.
Весь день я проспал. Проснулся на удивление свежим. Заправил постель, почистил зубы, сделал упражнения. Помылся. Бабушка налепила пельменей, мы поели. Где-то полчаса она смотрела вечерние новости и наконец заснула.
Я погладил свою школьную форму, начистил туфли, надел чистую рубашку. Впервые за всю учёбу я был аккуратно одет. Для рабочего со второй смены я выглядел нелепо. Мне было всё равно. Портрет Алины я оставил на столе. Накинул пальто, под него на лямку прицепил двустволку. В глубоком кармане спрятал зубило.
Подъезд провожал меня моргающими лампочками. Было прохладно. Улица темнела, и за крышами домов пряталось закатное солнце. Оно снова молчало. Серое небо с синими, тронутыми алой краской облаками сгущалось у горизонта. В кармане были двадцать рублей на дорогу.
***
Стас с друзьями стоял у гаража в том же дворе. Они щёлкали семечки, смеялись. Я подошёл спокойно. Остановился перед ними. Парни меня узнали.
— Ты что тут делаешь, чепушила? — спросил Стас.
— Как на выпускной оделся! — засмеялся Ваня.
— Это я звонил, — произнёс я тонко.
Голос предательски ломался. Парни переменились в лицах. Насупились.
— И что тебе надо? — спросил Семён.
Стас скинул семечки на землю. Спрятал руки в карманы. Подошёл.
— Предъявить мне хочешь?
Он смотрел мне в глаза неотрывно. Они были красные и влажные. Страх охватил меня, сковал подспудным мокрым льдом. Я мёрз и потел одновременно.
Стас толкнул меня в плечо. Инстинктивно я откинул полу пальто и вскинул ружьё. Оглушительный удар раздался в ушах. Стас отлетел к железной стене гаража и стукнулся затылком о выступ для замка. Пронзительно завыли сигнализации припаркованных машин. Я весь горел. Руки онемели.
Я перевёл взгляд на Николая, Ваню и Семёна. Они глядели ошарашенно. Я поднял ружьё. Николай успел лишь поднять руку, когда раздался второй выстрел. Его отбросило на песок. Семён с животным ужасом посмотрел на друга, развернулся и, спотыкаясь, побежал зигзагами по двору. Ваня тоже испугался. Но, в отличие от него, бросился на меня с кулаками.
Удар был неточный. Я отвернулся, и его кулак скользнул по лбу, рассёк бровь. Он повалил меня на землю, схватил ружьё, пытался отобрать. От адреналина я даже не запомнил, сколько мы провалялись в песке. Пыль летела в воздух. Песчинки забились в волосы, уши, глаза. Он тянул из моих рук двустволку, иногда пинал по рёбрам, чтобы я отцепился.
Ваня был крупный. В конце концов он отобрал ружьё и начал подниматься. Именно тогда я вспомнил про зубило. Одним движением вынул из кармана штырь и всадил ему в печень. Помню отчаяние и ужас в его карих расширившихся глазах, раскрытый рот, стянувшиеся щёки — всё это промелькнуло, прежде чем он упал на меня. Я спихнул его в сторону. Вынул штырь и всадил в живот. Потом ещё раз и ещё.
Кровь растекалась по моим рукам. Серая пыль осела на рубашке. Галстук сполз на грудь. Я закричал, но в ушах будто стояли затычки. Ваня был мёртв. Я подошёл к Николаю. Он был ещё жив, когда я всадил зубило ему в горло. Последним оставался Стас. Я проверил пульс. Он не умер от выстрела: дробь ушла в бок. Только потерял сознание. В его разжавшемся кулаке я увидел свой амулет. Такой же гладкий и серебристый. Капли крови утопали в резьбе рисунка.
Я забрал амулет. Обтёр, положил в карман. А потом ударил зубилом Стасу в сердце. Запястье согнулось, штырь пошёл в сторону, расцарапав грудь. Я пихнул Стаса в плечо. Уселся ему на живот и двумя руками, с размаха, ударил зубилом в грудь. Теперь получилось.
Я сполз с него, упал на землю совсем без сил и лишь тогда всё-таки задышал. Сбивчивое дыхание никак не унималось. Оно было сладковатым на вкус. Зубило торчало из Стаса. Я лёг на спину. Песок прижался к моим волосам. Дыхание постепенно успокоилось. Потихоньку возвращался слух, и где-то вдали я услышал вой сирен.
***
Меня забрали с того же песка. Полицейские подходили медленно, с оружием наготове. Крикнули, чтобы я не двигался. Я и не двигался. Лежал, смотря в серое майское небо. Солнце никак не хотело выглянуть из-за крыш, пожурчать мне что-нибудь на ухо. Такими длинными летними днями оно у нас всегда было рядом. Ныряло под горизонт, плескаясь алыми лучами, чтобы внезапно выйти.
Кто-то перевернул меня лицом в песок, заломал руки и защёлкнул наручники. Металл ущипнул запястье. Из кармана пальто достали амулет, положили в прозрачный пакет и подписали маркером.
В отделении меня посадили в обезьянник. Там ночевал один пьяница. По такому поводу его отпустили с миром на все четыре стороны. В камере я сидел один. Под утро приехала бабушка. Начали допрос. Бабушка не плакала. Она сидела с прямой спиной и держала сумку на коленях обеими руками, как будто сейчас отнимут. Мне назначили адвоката. Пришла и женщина из опеки, которая всё время смотрела в телефон. Я ничего не отрицал, так что адвокат была здесь без надобности. Я рассказал всё. Про звонок, про мотоцикл, про три дня у подъезда.
Через двое суток меня перевели в следственный изолятор. Несовершеннолетних там держат отдельно, на своём этаже. В камере нас было четверо. Один угнал машину, второй ограбил ларёк, третий молчал и не говорил, за что. Про меня они уже знали. Со мной не спорили, уступили нижнюю кровать у окна. Оно было маленькое, с решёткой в два слоя, и солнце пробивалось сквозь него квадратиками. Ровно девять штук.
Экзамены в июне я сдавал прямо там, в изоляторе. Приехала комиссия, принесли запечатанные конверты, рассадили нас в комнате для свиданий. Химию написал на четвёрку. Первую четвёрку за всю жизнь. Бабушка потом рассказывала, что классная руководительница долго не верила.
В июле увезли на экспертизу. Тридцать дней в областной психиатрической больнице, в отделении с решётками и зелёными стенами. Врачи задавали вопросы, показывали карточки с кляксами, просили рисовать дом, дерево и человека. Я рисовал медленно, штрихами, как выжигал. Врач, пожилая женщина в больших очках, долго смотрела на мой рисунок и спросила, почему у человека нет лица. Я сказал, что не успел. Она похвалила мои рисунки. Сказала, у меня талант.
Суд начался в ноябре и шёл до февраля. Заседания были закрытыми: мне было пятнадцать. Областной суд, зал с деревянными панелями, герб над судьёй. Меня сажали в клетку из толстых прутьев, сбоку от всех, как в зоопарке. Бабушка сидела в первом ряду, она была моим законным представителем. Рядом, у стены, сидели родители Вани, Николая и Стаса. Мать Стаса, Наталья, медсестра из третьей поликлиники, ни разу не посмотрела в мою сторону.
На столе у прокурора лежали вещественные доказательства. Укороченное ружьё в целлофане. Зубило с биркой. Свинцовое солнце в маленьком пакете с номером. Двенадцать.
Заключение экспертизы зачитывали долго. Психиатры нашли у меня расстройство личности: шизоидные черты, склонность к навязчивым, сверхценным идеям, к застреванию на мелочах. Но, сказали они, это не мешало мне понимать, что я делаю, и руководить своими действиями. Вменяем. Психолог отдельно написал, что в состоянии аффекта я не находился. Аффект не длится трое суток. Аффект не звонит заранее и не назначает встречу на полночь. Прокурор повторил это три раза, разными словами.
Семён давал показания стоя. Он похудел и всё время тёр руки. Рассказал, как я подошёл, как странно говорил, как выстрелил. Как он бежал и не оборачивался. Когда его спросили, видел ли он меня раньше, он посмотрел на меня через прутья и сказал: «Да. У нас прошлой зимой случилась драка». Адвокатша зачем-то цеплялась за это и долго говорила про травлю и про то, что меня довели. Прокурор вызвал Катю.
Катя плакала. Её спросили, разговаривала ли она со мной перед убийством. Она кивнула. Её спросили, что она мне сказала. Сказала, что Стас ударил Алину. И что её отец уже написал заявление, участковый приходил.
— Подсудимый знал, что потерпевшим уже занимается полиция? — спросил прокурор.
— Знал, — прошептала Катя. — Я ему сама сказала.
Прокурор повернулся к судье и ничего не добавил. Да и не надо было.
Алину вызвали в январе. Её мать хотела, чтобы она давала показания из другой комнаты, по видео, но судья решила иначе. Она вошла в зал в сером свитере, с волосами, собранными в хвост. Синяка под глазом давно не было. Она села за свидетельскую трибуну и ни разу не повернула голову в сторону клетки.
Прокурор попросил приобщить ещё одно доказательство. Пристав поставил на подставку берёзовую дощечку. Мою последнюю картину. Её лицо, выжженное тысячами точек, с выпускной фотографии. Я видел его со своего места, сбоку: свет из окна падал на дерево, и казалось, что точки шевелятся.
— Вы узнаёте, кто здесь изображён? — спросил прокурор.
Алина посмотрела на дощечку. Долго. Потом опустила глаза.
— Это я.
— Это изображение изъято при обыске в комнате подсудимого. Там же были обнаружены ещё одиннадцать ваших портретов, выполненных тем же способом. Скажите, в каких отношениях вы состояли с подсудимым?
— Ни в каких.
— Вы с ним общались?
— Два раза, — тихо сказала она. — Он подарил мне амулет. Прошлой зимой. Я не хотела брать и сильно испугалась. Рассказала родителям, завучу, друзьям. Ну… и Стасу. Я просила не делать ничего, но Стас с друзьями избили его на следующий день. Потом я извинилась перед ним. На этом наше общение закончилось.
— Он когда-нибудь говорил вам о своих чувствах?
— Нет.
— Вы просили его о чём-нибудь? О защите? О помощи?
Она подняла глаза на дощечку со своим лицом.
— Нет, — сказала она. — Я его боялась.
Её отпустили. Она вышла из зала быстро, почти бегом. Этого хватило. Прокурор в прениях говорил долго, но я запомнил главное. Подсудимый испытывал к свидетельнице болезненную влюблённость. Подсудимый следил за ней. Подсудимый воспринимал потерпевшего как соперника. Убийство совершено на почве ревности, с заранее обдуманным умыслом, общеопасным способом, в отношении трёх лиц.
Я хотел встать и сказать, что это не ревность. Что ревнуют, когда что-то твоё отнимают. А у меня ничего не было. Ни одной минуты из её жизни. Но я не встал.
Бабушка говорила последней. Ей дали слово как законному представителю. Она встала, держась за спинку скамьи, и долго не могла начать. А потом заплакала, громко, некрасиво, на весь зал.
— Он не виноват, — сказала она. — Он хороший мальчик. Тихий. Он на пианино играет, он доски выжигает, он мне на рынок поделки носил. Это они его довели. Его били, а никто не заступился. Никто. Он не виноват…
Судья терпеливо ждала. Мать Стаса встала и вышла из зала. Бабушку усадили, кто-то дал ей воды в пластиковом стаканчике. Она пролила половину себе на юбку. Мне дали последнее слово. Я встал. Посмотрел на свинцовое солнце в пакете под номером двенадцать. Сказал:
— Мне нечего добавить.
Приговор зачитывали сорок минут. Я был виновен по всем статьям. Убийство трёх лиц. Незаконное изготовление и хранение оружия. Назначили наказание в виде лишения свободы сроком на десять лет. Максимум, который закон даёт несовершеннолетнему. Первые годы — в воспитательной колонии. Потом, когда мне исполнится восемнадцать, переведут во взрослую. Бабушка закрыла лицо руками. Конвой открыл клетку.
***
Я люблю сентябрь. Его липкое, влажное от пота бабье лето, когда солнце ещё печёт макушку, а по улицам уже начинает свой неуверенный бег зябкий осенний ветер.
Здесь его видно плохо: забор, сетка, ещё забор, и над ними узкая полоса неба. Но солнце звучит и отсюда. Сейчас оно осеннее — ни так ни эдак. Я часто слушаю его после отбоя, когда в отряде все спят.
Линейки у меня больше нет. Но сегодня первое число, и я знаю, что она стоит сейчас в ряду одиннадцатых классов. Может быть, проходит по квадрату с колокольчиком в руках, звенит. В белой блузке, на потрескавшемся асфальте. Подруги, улыбаясь, машут. А её глаза украдкой смотрят на них. Меня не существует в этом мире. Я стал скорбной тенью стен, невидимым отголоском чужого смеха. И моя школа отныне тюрьма.
Бабушка пишет раз в месяц. В последнем письме написала, что амулет мне так и не отдадут: вещественное доказательство. Пусть. Он лежит где-то на складе, в пакете с номером. Моё солнце, отлитое из Сатурна. Я знаю, где оно.