От автора:
Приветствую, уважаемый и добрый читатель. Я хочу заранее предупредить тебя о том, что произведение содержит откровенные сцены, включая (но не ограничиваясь) жестокостью, физическим и психологическим насилием, кровавыми эпизодами и сексуальным содержанием. Все персонажи и события вымышлены, имей это ввиду, ок? А любые совпадения случайны. И к сведению, я не пропагандирую насилие или деструктивное поведение — это художественный вымысел. Если тебе не исполнилось 18 годиков или такой контент может навредить твоему психическому состоянию или противоречит твоим убеждениям — воздержись от чтения, ладно? Лучше иди почитай что-нибудь яркое, а это оставь более «сильным» человечкам.
С уважением, karakurtblack.
***
Поначалу не было ни тела, ни времени.
Была только тягучая, липкая пустота — не чёрная и не белая, а какая-то серая помеха, бесконечный шум, в котором мысли растворялись, едва успев родиться. Сознание плыло, словно, сорванный с якоря обломок корабля в бесформенном океане.
Оно не помнило, кем было.
Не помнило имени.
Не помнило, что было до попадания сюда.
Только ощущение падения. И одно тупое, назойливое чувство — что чего-то не хватает. Чего-то важного. Будто его вывернули наизнанку, вырвали середину, а оставшуюся оболочку пустили дрейфовать по ничто.
Пустота не была доброй или злой. Она вообще не имела к нему отношения. Но когда что-то двинулось — не снаружи, а внутри, — это оказалось больно.
Сначала возникла точка.
Острая, режущая, словно игла в центре ядовито-глухой тишины. Точка превратилась в раскалённый гвоздь и забивалась всё глубже. Боль прорезала мертвеющее сознание, разорвала его в лоскуты, и в этот миг оно впервые почувствовало.
«…Больно…»
Мысль вспыхнула и тут же потонула. Но за ней пришла другая.
«Я… есть?»
Оно попыталось ухватиться за вопрос, удержать хоть что-то в вязком мраке. Пустота ответила давлением. Не звуком, не словом — давлением со всех сторон разом, будто стены, которых не было, начали сжиматься.
Давление перешло в тяжесть. Тяжесть — в вес. А вес — в чувство падения, уже не абстрактного, а физического. Теперь он понимал, что где-то внизу есть дно.
«Кто я?»
В ответ что-то щёлкнуло — как ломающееся стекло. Воображаемые кости треснули, тело, которого ещё не существовало, разломилось, сплющилось, прогнулось под невозможной силой. Он не имел формы, но его ломало так, будто каждая кость, каждый сустав, каждая связка существовали — и по очереди выворачивались под неправильным углом.
«Кто…»
Вместо ответа — ещё один удар. На этот раз холодный.
Ни один ветер не дул в этой пустоте, ни одна снежинка не существовала рядом, но его словно окунули в жидкий мороз. Холод пробрался под кожу, которой не было, в кровь, которая ещё не текла, и заморозил саму мысль.
Боль и холод смешались.
Он не кричал. У него не было голоса. Но если бы был — крик разорвал бы пустоту до самого основания.
Давление усилилось.
Пульсирующее, навязчивое ощущение — будто кто-то крупный и равнодушный присматривается. Без лица, без имени, без слов. Просто — внимание. Как у человека, поднявшего бездомную собаку за шкирку: не из жалости, не из ненависти, а из мгновенного любопытства — подходит ли она для чего-нибудь?
Сознание содрогнулось. Внутри развернулась кромешная трещина — из неё хлынуло что-то вязкое, чужое. Оно стекало в форму, выстраивало каркас, тянуло жилы, наполняло пустоту собой.
На краю появилось сердце. Оно дёрнулось, ударило один раз, ещё раз — и с каждым ударом он всё яснее осознавал: его втягивают куда-то. Из бесплотной бездны — в плотный, вязкий, вонючий мир.
Самое неприятное было в том, что выбора ему не дали.
«Я не…»
Мысль оборвалась, когда пустота вдруг оборвалась вместе с ним.
Он падал.
Настоящим, физическим телом.
Чёрная плёнка, которой был затянут мир, прорвалась, и в щель ворвался запах. Резкий, тяжёлый, сладко-гнилой. Он ударил, как молот по виску. Желудка почти ещё не было — но его уже мутило. В горло будто поднялась ржавая вода, смешанная с железом и тухлятиной.
Потом пришёл звук.
Тихое, липкое чавканье — словно кто-то голыми руками двигает сырые внутренности. Тихий шелест мух. А вдалеке — крик ночной птицы, сухой скрип… долетающий откуда-то сверху.
И только после этого вернулись ощущения тела.
Он почувствовал кожу — настолько тонкую и чужую, что любая крупица воздуха воспринималась как наждак. Почувствовал, как что-то тёплое и вязкое обволакивает спину, бёдра, ноги. Будто он лежит в тёплом болотном иле. Почувствовал, как с волос — длинных, мокрых — свисают тяжёлые капли, стекают по шее, между лопаток, вниз.
Падение резко закончилось глухим шлепком. Его накрыло чем-то мягким, тёплым и тяжёлым. Под пальцами, сжавшимися рефлекторно, хрустнуло.
Он вдохнул.
И мир взорвался запахами.
Железо. Много железа — столько, что им можно было бы залить реку. Кислый аромат вскрытых кишок. Тяжёлый, тошнотворно-сладкий дух разложения, впившийся в воздух мёртвым туманом. Сырая земля, промокшая насквозь. Собственный запах — новый, чужой, слишком… чистый на фоне всего остального.
Он открыл глаза.
Мир встретил его темнотой. Но не той, что была в пустоте, — не спокойной, а влажной, тяжёлой, затянутой дымкой. Глазам не нужно было время, чтобы привыкнуть. Зрачки, уже открытые, просто… приняли всё. Будто ночь для них не была преградой.
Он увидел лицо.
Прямо перед ним, в каких-то сантиметрах. Мёртвое. Рот странно перекошен, губы обгрызены до мяса. Один глаз раздавлен, второй уставился в пустоту с бессмысленным удивлением. Под подбородком — запёкшийся чёрный налёт, на шее — рваная рана, сквозь которую виднелись белёсые края перерубленных хрящей.
Чужая голова лежала на его плече.
Он моргнул.
«…Мёртвый?»
Слово пришло легко, будто мозг знал, что это значит. Но ни одной эмоции за ним не последовало. Ни отвращения, ни ужаса, ни жалости. Просто факт. Констатация.
Он отстранился, чувствуя, как кожа обнажённых рук и бёдер скользит по чему-то влажному и склизкому. Под пальцами снова хрустнуло — на этот раз он уже понял: это был переломанный человеческий палец.
Он поднялся на локти.
И только тут заметил, что совсем голый.
Бледная кожа, почти светящаяся в ночи. Ни одежды, ни тряпки, ни даже ошейника. Чистое, гладкое тело — слишком чистое для того места, где оно оказалось. Отсутствие одежды не смутило его. Это было так же нейтрально, как и мёртвое лицо у плеча.
Он медленно обвёл взглядом пространство вокруг.
Яма.
Глубокая, грязная, с отвесными земляными стенами, утыканными корнями. Метра три в высоту. Может, чуть больше. Сверху — узкий овал ночного неба, затянутый редкими, быстрыми облаками. Ветви деревьев нависают, словно костлявые пальцы, едва шевелятся от лёгкого ветра.
А внизу… внизу был он. И ещё, десятка два. Может, три.
Трупы.
Сваленные неряшливой кучей, как ненужный мусор. Голые, полуодетые, в доспехах и без. Мужчины, женщины, подростки. Лица разбиты, животы вспороты, конечности вывернуты. Некоторые уже начали разлагаться: кожа покрылась серо-зелёными пятнами, глаза помутнели, из ран сочилась густая чернота. Другие выглядят… почти свежими. Будто их скинули сюда совсем недавно.
Он лежал посреди них, как ещё один мёртвый. Только дышал.
Влажный, тёплый воздух поднимался над кучей тел тяжёлым паром. Соприкосновение со всем этим было физически ощутимым, липким. Но в нём не было брезгливости.
Он внимательно посмотрел на ближайшую руку — тонкую, женскую. На запястье — верёвочная царапина. На пальце — простое медное кольцо, впившееся в распухшую плоть. Его ничуть не заинтересовало, хотя слабое, далёкое ощущение где-то в глубине черепа подсказало: это можно забрать. Продать. Обменять.
«Зачем?»
Ответа не было.
В памяти лишь пустота.
Не просто размытая, а ровная, гладкая, как отполированное стекло. Он попытался зацепиться за что-то: лицо, голос, слово, запах. Ничего. Чем сильнее он давил, тем ощутимее становилась тупая, глухая боль в затылке, словно кто-то изнутри прижимал ладонь к его мозгу, не позволяя шевелиться дальше.
Он оставил попытки.
Память не открывалась. Не сейчас.
Он опустил взгляд на собственные руки.
Длинные пальцы, изящные, почти хрупкие на вид. Кожа — как вываренная в молоке, ни одной царапины, ни одного синяка, ни грязного следа, хотя он только что поднялся из груды мёртвых. На тыльной стороне кисти тонко проступают голубоватые вены.
Он согнул пальцы, затем разжал. Сухожилия под кожей двинулись плавно, без боли. Чужое тело слушалось безупречно.
Он медленно сжал ладонь — на этот раз с силой.
Под пальцами что-то мягко треснуло. Рука чуть утонула в чужой груди. Он поднял ладонь — и увидел на кончиках пальцев алые отпечатки.
Кровь.
Свежая.
Сердце под рёбрами внезапно дёрнулось. Глубоко внутри прокатился сухой, голодный жар, словно кто-то провёл раскалённым ножом по внутренностям. В следующую секунду воздух наполнился для него ещё одним слоем запаха — не гнили, не разложения, а крови самой по себе. Чистой. Отдельной.
«…Хочу».
Мысль возникла слишком легко.
Неосознанная. Бесстыдная. Абсолютно лишённая сомнений или вопросов. Просто констатация телесной потребности — как у голодного, почуявшего еду.
Он провёл языком по сухим губам — и только тут заметил, что язык странно оценивает вкус воздуха. Слишком чётко. Будто он пробует запах.
Внутри что-то шевельнулось.
Медленно. Ленивая, вязкая тень. Она расползлась по сосудам, по мышцам, по пальцам. Казалось, ему всего-то стоит протянуть руку — и он сможет схватить любой из этих безжизненных кусков мяса, разорвать, добраться до того, что ещё не успело остыть.
Он выдохнул.
На холодном ночном воздухе пар не появился.
«Я… не человек?»
Голос в голове прозвучал спокойно. Почти равнодушно. Будто он обсуждает погоду.
Он поднял руку ближе к лицу, рассматривая её уже не с точки зрения формы, а… иначе. Он чувствовал течения чего-то внутри. Не крови, другой, более густой, более плотной субстанции, медленно скользившей под кожей, откликавшейся на мысль. Если он слегка сосредоточивался, тень внутри сгущалась, подступала к поверхности, словно готовясь вырваться.
На кончиках пальцев заболело — не сильно, странно приятно. Он уловил, как ногти чуть удлинились, стали острее. Кожа в местах, где их основание уходило внутрь, слегка натянулась.
«Интересно».
Даже это слово не несло эмоционального оттенка. Скорее — отметка. Будто он смотрел не на себя, а на неизвестный образец.
Он опустил руки, медленно переместил внимание дальше.
Тело.
Грудь небольшая, упругая, слишком аккуратная. Живот плоский, с едва заметным рельефом. Бёдра — уже, чем у большинства трупов-женщин внизу, но при этом в них чувствовалась скрытая сила. Ноги длинные, ровные, на ступнях ни мозолей, ни трещин. Идеально выверенное, неестественно… красивое тело, без единого дефекта.
Он поднял взгляд выше — туда, куда добивались отдельные обрывки волос.
Белые.
Не седые, не пепельные — белые, как свежее полотно. Пряди, перепачканные чужой кровью, падали на плечи, закрывали часть груди, липли к шее и спине. Он провёл рукой по волосам, оттягивая их назад — они оказались густыми, тяжёлыми, мягкими, как шёлк, несмотря на кровь.
Он поймал одну прядь между пальцами и чуть потянул. Никакой боли. Ни одного выпавшего волоска.
«Стабильная структура. Хорошо», — сухо отметила часть сознания.
Откуда в нём такие формулировки — он не знал.
Он поднял голову и посмотрел в небо.
Облака медленно ползли между ветвями. Луна круглая, бледная, почти полная — стояла высоко. Свет от неё казался тусклым, но глаза ловили его достаточно. Каждый зазубренный листок, каждый изломанный корень на стене ямы — всё было резким, чётким.
Он скользнул взглядом по краям ямы.
Выбраться отсюда было несложно. Всего-то подтянуться за корни, упереться ногой в выступ, перелезть. Тело отзывалось готовностью, мускулы будто спрашивали: пора?
Он снова опустил взгляд на трупы.
Женщина с перерезанным горлом. Мужчина без руки. Ребёнок — совсем маленький, не старше семи, с пробитой грудной клеткой. Парень с обнажённым животом, из которого вывалились кишки. У старика лицо прикрыто рваным рукавом, но по дряблой коже шеи было понятно: жил достаточно долго.
Все они — уже вещи.
Уже не «кто», а «что».
Он прислушался к себе, ожидая, что хотя бы сейчас почувствует… что-то. Жалость. Отвращение. Злобу на тех, кто их сюда бросил.
Ничего.
Пусто. Ровно.
«Если они уже мертвы, то… какая разница?»
Мысль была настолько естественной, что он даже не задался вопросом, правильно ли это. Никаких устоев, никаких «так нельзя» в голове не всплыло. Пустой лист, на который ещё никто не успел написать правила.
Голод внутри напомнил о себе, ударив чуть сильнее. Он опустил ладонь на грудь ближайшего мертвеца — молодого парня с короткими волосами и разодранным ртом. Мясо на ощупь было ещё тёплым. Кожа — упругая. Кровь под ней уже не двигалась, но оставалась влажной.
«Если я… съем…»
Слово «съем» не вызвало отвращения.
Наоборот: внутри что-то почти радостно дрогнуло, словно именно этого и ждали.
Он слегка надавил.
Кожа под его пальцами сначала едва поддалась, а потом разошлась, как мокрая бумага. Не с тем сопротивлением, которое должен оказывать человеческий торс, — с куда меньшим. Будто под ногтями скрывалось что-то, нарушающее обычные законы плоти.
Он смотрел, как его собственные пальцы медленно входят в чужую грудь, с тем же вниманием, с каким мог бы наблюдать за новым инструментом. Ни тени сомнения. Ни желания остановиться.
На кончиках почувствовалось тёплое, вязкое скольжение. Кровь, ещё не успевшая окончательно остыть, обволакивала руку. Под ней — мягкие ткани, хрящи, сломанные рёбра. Он быстро нашёл то, что искал, сам не зная, откуда знает, — сердце. Хотя оно уже не билось, в нём оставались остатки нужного ему крови.
Он выдернул руку.
В ночи тёмная, почти чёрная жидкость казалась густым маслом. Она стекала по запястью, собиралась в локтевой ямке, капала обратно на груду тел.
Сердце в его руке было мягким, дряблым, но внутри… внутри он чувствовал нечто. Тонкий, еле уловимый след.
Он поднёс его к лицу.
Запах крови ударил ещё ярче. Мир на секунду потемнел по краям, превратился в один расплывшийся красный фон. Желудок, которого не существовало, сжался, рот наполнился вязкой слюной.
«Съесть», — подумал он.
И съел.
Зубы вошли в мягкую ткань так легко, будто он кусал спелый фрукт. Вкус оказался… не тем, чего он, возможно, ждал. Не просто железо. Не просто тепло. Под железом, под солёным соком, под лёгкой тухлостью — что-то ещё. Холодное, скользкое, как глоток ледяной воды в жару. Это «что-то» стекало в горло, ползло по пищеводу, расползалось по груди.
И тьма внутри ответила.
Она всколыхнулась, утолщилась, стала плотнее. Казалось, невидимые нитки протянулись от съеденного сердца к его собственным тканям, вплетаясь в них. На миг он почувствовал, как мир становится чуть… чётче. Слух уловил более дальние звуки — треск ветки за краем ямы, еле слышный свист ночного ветра в щелях между камнями. Запахи стали ещё сложнее, теперь он различал, кто из мёртвых больше пролежал — у кого день, у кого три.
Он медленно дожевал, проглотил.
«Мало».
Он облизал пальцы.
Язык скользнул по кровавой коже, собирая алый сок. На месте укуса на сердце осталось полукруглое, ровное отверстие — зубы были острыми, хотя он и не почувствовал, чтобы они как-то менялись специально.
Он хотел взять ещё — но остановился.
Не потому, что стыдился.
А потому, что его внимание отвлёк звук.
Лёгкий. Чужой.
Сверху.
Он поднял голову.
У кромки ямы едва-едва хрустнула ветка. Следом — шорох ткани. Тихий, но ему хватило. Уши поймали вибрацию, мозг безошибочно указал направление.
Кто-то был там. Живой.
Он замер, не двигаясь.
Кровь на его теле, на его руках, на губах — делала его частью этой кучи. В полутьме отличить его от ещё одного мертвеца было бы трудно. Он чувствовал, как по груди медленно стекает тёмная дорожка, как она остывает на коже.
«Спрятаться? Затаиться?»
Он медленно опустился обратно, частично прижимаясь к лежащим рядом. Пальцами подтянул к себе оторванный кусок ткани — чью-то разорванную куртку — и набросил её на грудь и живот, имитируя хаос мёртвых тел. Волосы распластались по чужим плечам, впитывая их запахи.
Рядом детская рука бессильно свисала через его живот. Он не отодвинул её.
Дыхание он замедлил. Настолько, что оно стало почти незаметным. Лёгкие словно вспомнили иной ритм: не человеческий. Ему не надо было часто вдыхать, чтобы не задохнуться.
Сверху донёсся голос.
— Сюда их и скидывали… — глухо проговорил мужчина. Моложе среднего возраста. С хрипотцой. — Воняет, как в скотобойне.
— А чего ты хотел? — отозвался другой, более высокий, насмешливый. — Чтобы розами пахло?
К краю ямы подошли двое. Он их не видел целиком — только тени, очерченные лунным светом, и край сапога, показавшийся над его головой. Но этого было достаточно. Нюх уловил: живая кровь. Тёплая, бегущая. Запах пота, кожи, дешёвого вина, старого железа.
Живые.
Холод внутри него отозвался странным, ленивым интересом. Голод — нет. Он был слегка притушен только что проглоченным сердцем. Но сама мысль:
«Они ходят. У них наверняка больше».
Тень вдруг на миг стала плотнее.
— Говорили, ночью сюда никто не ходит, — первый сплюнул в сторону. Плевок не долетел до него, упав где-то ближе к краю. — Твари ведь всякие шастают.
— Твари шастают там, где живые, — усмехнулся второй. — А тут что? Мясо, дохлятина. Тьфу. Если кто и припрётся — только дикое зверьё.
Он медленно повёл глазами, не двигая головой.
Второй стоял ровно над ним.
Тень тела, очерченная лунным ореолом, чётко выделялась. Край куртки, отблеск пряжки на поясе, рукоять меча, висящая у бедра. Та самая, к которой сейчас тянулся его внутренний холод.
«Если я дёрнусь…»
Он мысленно просчитал.
Оттолкнуться от трупов, вырваться вверх, вцепиться. Пальцы — в горло, в глаза. Зубы — в шею. Сколько уйдёт времени? Доля секунды, две, три? Сможет ли второй среагировать?
Он почувствовал, как в мышцах тихо нарастает сила. Вены под кожей на миг потемнели. Зрачки сузились, потом снова расширились, пропуская больше света.
Тело готовилось.
Но он… не шевельнулся.
«Зачем?»
Это «зачем» было не моральным.
Не «убивать — плохо».
А чисто практическим. Он не знал, где находится. Не знал, сколько таких, как эти двое, рядом. Не знал, кто их послал и что за мир окружает его яму с трупами. Одно было очевидно: он — без одежды, без оружия, без информации.
Пустой.
«Сначала надо посмотреть».
Внутри не возникло ни протеста, ни страха. Только холодное принятие собственного расчёта. Будто он всегда так думал.
Зверь внутри, ощутив нерешительность, шевельнулся недовольно. Но и он не рвался наружу. Слишком мало стимулов. Слишком неясная выгода.
Сверху снова донёсся голос.
— Помнишь ту девку? — сказал первый, опираясь, судя по звуку, на рукоять копья. — Которую беловолосую… Говорили, на ней печать была.
— Которую выкинули сюда прошлой ночью? — хмыкнул второй. — Что с ней?
— Говорят, она… — голос стал тише. — Не умерла сразу.
В яме повисла тишина.
Сердце в груди незаметно для него самого забилось чуть быстрее.
«Девка. Беловолосая. Печать».
Он аккуратно, незаметно для тех наверху, глянул на собственную прядь волос, прилипшую к чужой груди. Белая струйка в море буро-красного.
Совпадение?
— Ну не знаю, — второй тихо засмеялся. Смех был нервный. — Если бы не умерла… сейчас бы уже здесь по стенам бегала.
— Хватит, — резко отрезал первый. — Нам не за этим сюда сказано приходить. Сказали проверить — проверили. Пошли.
Сапоги развернулись. Скрежет подошвы о камень. Тени сдвинулись.
— Думаешь, эта печать сработала? — голос второго удалялся. — Если воскреснет кто-нибудь из них… нам же первыми головы снесут.
— Если воскреснет, — хмыкнул первый. — Это будет уже не наша проблема.
Их шаги постепенно стихли.
Звук ветра, шелест листвы, далёкие ночные шорохи — снова заняли своё место. Живые ушли.
Он ещё какое-то время лежал неподвижно.
Слова застряли в памяти, как занозы. «Девка». «Беловолосая». «Печать». «Воскреснет».
Он коснулся шеи.
Никаких видимых знаков. Ни ожога, ни татуировки, ни странного символа. Но под кожей… на миг что-то отозвалось. Будто невидимый обруч, давно вросший в плоть, слегка кольнул.
«Я умер?»
Если его «сюда выкинули», как и остальных… если он лежит среди мёртвых, но дышит… значит, до этого было…
«Меня убили?»
Мысль не вызвала ни жалости к себе, ни сочувствия к тому, кем он был. Скорее лёгкое раздражение от отсутствия информации.
«Кто? За что?»
Память ответила привычной глухой болью. Он остановился, не дав ей разрастись.
«Не сейчас».
Ночью, в яме, среди трупов, безоружный, амнезийный, голый — он не мог позволить себе роскошь ломать голову над прошлым. Прошлое подождёт. Если кому-то удалось его убить один раз, не факт, что второй выйдет так же легко.
Он медленно сел.
Тела вокруг тихо зашуршали, сместились, как тряпки. Из одной вспоротой груди лениво выползла толстая личинка, свернулась клубком на холодном воздухе.
Он поднял взгляд к краю ямы.
Выбраться всё ещё было просто.
Он посмотрел на свои пальцы — всё ещё испачканные кровью. На ногти — чуть удлинённые, заострённые. На запястье — ни единого следа от верёвок или цепей. Он — свободен, насколько позволяет яма.
«Сначала надо понять, где я, — медленно сформулировал он. — Кто меня сюда кинул. И что я теперь такое».
Он нащупал тьму внутри. Ту самую, что ответила на кровь.
Она не была врагом. Не была другом. Просто… его часть. Инструмент. Сила.
Он выдохнул, распрямился, встал на ноги, осторожно наступая на чужие тела, как на камни в грязной реке. Каждый шаг сопровождался чавканьем. Какой-то сломанный позвонок у него под пяткой хрустнул особенно громко.
Он поднял руку, ухватился за корень, торчащий из стены.
Пальцы сжались. Дерево под ними пискнуло, кора осыпалась. Ему хватило одной мысли, чтобы тень внутри чуть плотнее обволокла мышцы. Тело послушно поднялось вверх, легко, будто тянуло не его собственный вес, а половину.
Он знал, что может уже вылезти.
Он остановился посередине стены.
Ночь дышала в лицо холодом. Запахи трупной ямы остались внизу, теперь к ним примешались сырость почвы, смола деревьев, далёкий дым от костра. На границе слышимости кричала какая-то ночная тварь.
Он закрыл глаза — и прислушался.
Не к миру.
К себе.
«Имя…»
Ничего.
Абсолютная пустота.
«Принципы…»
Ни одного.
Пустой каркас. Чистое тело. Холодное, острое, любопытное сознание, не скованное ни одним «надо», ни одним «нельзя». Только голод, интерес и кислое, почти незаметное раздражение от того, что его однажды убили.
«Тогда…»
Он открыл глаза.
«…Я сам решу, каким буду».
И не спеша, хладнокровно, он продолжил подниматься к краю ямы.