Край ямы встретила ее мокрым холодом земли и запахом хвои.
Она вылезла без труда — подтянулась на одних руках. Колени на секунду легли на рыхлый край, земля осыпалась вниз, похоронив под собой чью-то мёртвую руку. Она не посмотрела.
Выпрямилась.
Ночь над поверхностью оказалась… иной.
В яме она была тяжёлой, вязкой, как старый жир, пропитанный смертью. Здесь — просторной, холодной, живой. Воздух резал лёгкие сыростью, ветер шевелил белые пряди волос, остывающую кровь на коже быстро слизывал мороз.
Она стояла по щиколотку в сырой траве.
Позади — чёрный провал ямы, откуда тянуло сладко-тошнотворным смрадом. Впереди — стена леса. Высокие, худые деревья поднимались в темноту, ветви переплетались так плотно, что издалека казались сплошным кустом чёрных шипов. А наверху стонал ветер, цепляясь за верхушки.
Слева, в отдалении, между стволами мелькнуло дрожащее, оранжевое.
Огонь.
Она задержала взгляд.
Пятно света пробивалось сквозь стволы рыжими языками, прыгало по коре, обводя деревья неестественными бликами. Один, второй… Лёгчайший дымок тянулся в небо, смешиваясь с сыростью.
Запах.
Сначала привычный. Опалённое дерево, смола, пепел. Но под этим ещё один. Жареное мясо. Жир, срывающийся в огонь горячими каплями. Приправы. И — самое яркое — свежая кровь, ещё не успевшая остыть, свернувшаяся корочкой где-то рядом с жарящимся.
Живые.
Она сделала шаг… и тут же отступила на полкорпуса назад, приседая.
Справа, почти у самой кромки ямы, торчал крупный валун, поросший мхом. Тёмный, неровный, он сливался с ночью так, что заметить его заранее было трудно. Она переместилась к нему легко, почти бесшумно — словно всегда знала, как распределять вес тела.
Присела за камнем, спиной к шершавой поверхности.
Отсюда костра видно не было, но свет от него рисовал на стволах дальних деревьев неровные полосы.
Она прислушалась.
Сначала к себе.
Сердце билось слишком ровно для только что воскресшего существа. Ни паники, ни дрожи. Мышцы — подчинённые, готовые. Тьма внутри — спокойная, вязкая, но внимательная, как зверь, улёгшийся, но не спящий.
Потом к лесу.
Обычный человек услышал бы ветер, редкий скрип дерева, может быть — далёкий крик ночной птицы. Но она слышала больше.
Мерное капанье воды где-то с ветки. Скрежет под землёй — маленькое существо роет нору. Шорох — совёнок пролетел над головой, задев ветку. Треск — ветка лопнула под чьим-то весом. И поверх всех этих слоёв — голоса.
Четыре.
Разные тембры, дыхание, ритм.
Ближе к костру — смех, с хрипотцой, низкий:
— …Я тебе говорю, она глаза открыла, когда я её скидывал!
Грубый, самодовольный. Рот полон мяса. Слюни вмешиваются в слова.
В ответ ленивый, насмешливый, с тягучей интонацией:
— Ты просто обосрался от вида, Тарн, вот тебе и показалось.
Третий голос — резкий, более высокий, раздражённый:
— Хватит о ней. Жрите да молчите. Если капитан Эйс узнает, что вы языками чешете про печати, с живых шкуру спустит.
Четвёртый пока молчал. Только тяжёлое дыхание, редкое, размеренное. Иногда скрип кожаных ремней при движении.
Она снова выглянула.
Осторожно.
Сместилась боком, припадая к земле, чтобы камень всё ещё прикрывала силуэт. Выбрала щель между стволами, туда, где оранжевые вспышки казались ярче. Глаза чуть сузились, зрачки распахнулись, впуская максимум слабого света.
Мир резко преобразился.
Тьма побледнела. Там, где обычный человек видел бы лишь тёмные пятна, она различала фактуру коры, каждую иглу на ближайшей ветке, рваные края кустов. Свет костра бил в глаза, но не слепил — наоборот, словно давал ещё больше деталей.
На опушке, примерно в тридцати шагах, раскинулся небольшой привал.
Костёр не слишком большой, но достаточный, чтобы греть. Над огнём — вертел. На нём… что-то крупное, ободранное до мышц и плоти, медленно крутили. Отблески огня дрожали на выступающих жилах. Жир капал, шипя, поднимался дымком.
Вокруг костра четверо.
Кожаные доспехи — потёртые, местами залатанные. На коленях, на локтях — металлические накладки. Мечи, ножи, у одного — короткое копьё, прислонённое к бревну. Щиты валялись чуть поодаль, на них набросили перемазанные плащ-палатки.
Тарн — тот, что говорил о глазах, — сидел ближе всех к вертелу. Лет тридцать с хвостом, короткие светлые волосы, слипшиеся от пота, толстая шея, широкий рот. Правый глаз слегка подбит — синяк уже пошёл желтизной. В руках деревянная миска, из которой он жадно загребал мясо.
Напротив него — тот, что смеялся. Худой, с длинным носом, тёмные волосы собраны в грязный хвост. На подбородке неравномерная щетина. Он держал кость, обглоданную почти до белизны, и жевал медленно, со вкусом, иногда облизывая пальцы. На поясе кривой нож с зазубренным лезвием.
Третий — резкий — сидел боком к костру, спиной к лесу. Чёрные, коротко остриженные волосы, узкое лицо, прищуренные глаза. Доспехи поновее, ремни протёрты меньше, под кожанкой — намёк на кольчугу. Меч у него был самый прямой и ухоженный: рукоять обмотана свежей кожей, гарда очищена от ржавчины.
Четвёртый — тот, что молчал, — сидел чуть в тени, дальше от огня. Капюшон накинут, лица почти не видно. Только подбородок с неровным шрамом и тонкие губы, сжимающие трубку. Он редко делал затяжки — трубка тлела, давая слабое красноватое свечение.
«Охотники? Солдаты? Наёмники?» — скользнуло в голове.
Она отметила, что у всех — одинаковые кожаные наплечники с грубо выжженным символом — круг, перечёркнутый вертикальной линией. Знак чего-то. Отряда, города, хозяина.
Она затаилась ещё ниже, сливаясь с тенью камня.
Слух вытянулся вперёд, ловя каждое слово.
— Я говорю тебе, глаза открыла, — упрямо повторил Тарн, роняя жир на грудь, не вытирая. — Я её тащу, она вроде как… как тряпка. А у ямы — бац. Открывает глаза. Красные, как у бешеной собаки.
Внутри у нее что-то едва заметно отозвалось.
«Красные».
Она провела языком по зубам, не двигаясь. Вкус свежей крови ещё держался на нёбе, напоминая.
— Может, твоя рожа в огне отразилась, — лениво хмыкнул длинноносый. — Ты когда в лужу глядишь — сам не пугаешься?
Двое засмеялись. Даже молчаливый едва слышно фыркнул.
— Заткнитесь, — третий, с ухоженным мечом, бросил в огонь щепку. Огонь вспыхнул, выкинув вверх сноп искр. — Когда маги говорят «не смотреть в глаза отмеченному» — я предпочитаю слушаться.
— Да это не отметка была, а какая-то дрянь, — ворчливо отмахнулся длинноносый. — Я в порту видел настоящих отмеченных. Там печать горит, аж на кожу смотреть больно. А на этой… ну, нарисовали что-то, чтоб страшнее казалось. Маги любят драму.
«Печать», — снова отметилось в ее голове.
Она непроизвольно коснулась шеи. Кожа была гладкой. Но под пальцами — тот же едва уловимый зуд, словно под ней проходила невидимая нить.
— Видел он, — скептически протянул молчун, впервые заговорив. Голос оказался низким, хрипловатым, немного глухим — будто человек редко поднимал его выше шёпота. — Ты тогда под столом лежал, когда именного вели.
— А ты где был? На коленях у капитана Эйса? — огрызнулся длинноносый.
— Хватит, — третий, кажется, был у них за старшего. Он говорил без повышенного тона, но в голосе звучало то, что заставляло остальных невольно притихать. — Работа простая. Нам платят — мы делаем. Наше дело — трупы в яму кидать. Всё.
— Всё, всё, — буркнул Тарн, вытирая руки о штаны. — Но ты сам видел, Лорен, как она выглядела. Ни царапины. Ни крови. Как статуя. И волосы эти… Сколько таких ты до этого видел?
Лорен — значит, лидер.
«Надо запомнить», — отметила она. Имена словно цеплялись за невидимые крючки в сознании, не утопая, как воспоминания.
— Сколько? — не унимался Тарн. — Я вот за все рейды по деревням…
— Раз, — сухо отрезал Лорен. — Одну. Четыре года назад. Потом трёх моих людей нашли на воротах без лиц. И то был не отмеченный, а просто выродок из глуши. Ты хочешь повторения?
Тарн замолчал.
Огонь потрескивал.
Они молчали какое-то время, доедая. Только звук жевания, шлепки мяса о дерево, редкий треск углей.
Она чувствовала, как голод понемногу возвращается, подстёгиваемый видом жарящегося куска. Пахло не так, как сырая кровь, — по-другому. Запах зажаренной плоти был менее острым, но… уютным. Приглушённым.
«Я могу есть и это?» — едва заметно шевельнулась мысль.
Тьма внутри не ответила сразу. Она не дёрнулась, как при виде сердца, но и не отвернулась.
Она оставила вопрос. Отложила.
Сейчас не время.
— Сколько там было сегодня? — спросил молчун, выпуская струйку дыма из трубки. Она поплыла кверху, смешиваясь с костровым.
— Двадцать семь, — ответил Лорен без паузы. — Пятеро детей, одна старуха, остальные — в основном мужики. Плюс та, — он кивнул куда-то в сторону ямы, — с печатью.
Двадцать семь.
Она невольно представила сваленные тела, среди которых лежала.
«Если бы я пришёл раньше… ел бы больше».
Мысль всплыла сама.
Не как фантазия. Как холодный вывод.
Собственная беспощадность по отношению к чужим жизням ее не удивляла. Не радовала и не пугала. Она просто… была. Как цвет ее глаз, как длина волос.
— Город снова будет чистый, — лениво заметил длинноносый, бросая кость в сторону. Она свистнула в темноте, упала где-то между кустами. — Никто не скажет, что мы плохо работаем.
— Город, — фыркнул Тарн. — Видел я их город. Стены — дыры на дырах, ворота — гнилые, крыши текут. А нас, бродяг, кидают разгребать за ними дерьмо.
— И платят, — напомнил молчун. — Платят серебром. Лучше, чем в деревне пахать до смерти за миску похлёбки.
— Серебро… — длинноносый хмыкнул. — Если бы не маги и их страхи, сидели бы мы сейчас в кабаке, а не на этой заднице мира.
Слово «маги» вызвало у нее лёгкое внутреннее шевеление.
Внутри, в перекрытом участке памяти, могла быть и ее история. Тень. Миг. Кто-то в мантии, размахивающий руками. Заклинание. Печать на коже.
Она осторожно надавила на эту завесу.
В ответ знакомая тупая боль, расползающаяся от затылка к вискам. Как удар камнем по голове. Тьма внутри чуть напряглась, ощетинилась — ей не нравился этот вектор.
— А я тебе так скажу, — Тарн вытер рот, бросил миску на землю. — Лучше уж дерьмо разгребать, чем в яму лететь. Видел ты сегодня одного? Того, что пытался сбежать?
— Которому стрелой колено перебили? — уточнил длинноносый. — А потом шею перерезали? Да. Хорошо перебили.
— Хорошо, — согласился Тарн, и в голосе его не было ни капли сожаления. Скорее — профессиональное уважение к точному удару. — Один раз вскрикнул — и всё. Я думал, хуже будет.
Лорен равнодушно повернул на вертеле мясо.
— Бунтовщики всегда так, — сказал он. — Сначала орут, что «жить хотят», а как кровь увидят — сразу в штаны. Эти хотя бы драться пытались. В прошлой группе и того не было.
«Бунтовщики», — холодно отметила она. — «Значит, тех, кого выбросили, кто-то назвал бунтовщиками. Или удобнее так называть».
Она подняла взгляд к небу.
Луна чуть сместилась. Время шло.
Костёр разгорался, свет становился ярче. Ее кожа, белая, как кость, уже не так хорошо сливалась бы с тенью, подойди она ближе. Но расстояние в тридцать шагов для нее не было помехой — она видела каждую складку на пальцах Лорена, когда тот брался за рукоять меча, каждый засохший потёк крови на доспехах Тарна.
И слышала.
Сердца.
Сначала она не поняла.
А потом осознала, что под шумом голосов, под треском огня, под шорохами ночи — ещё один ритм. Четыре ритма.
Бу-дук. Бу-дук.
Разные частоты, разные сбои. У Тарна — тяжёлый, чуть ускоренный после еды. У длинноносого — вразнобой, иногда пропускает удар. У молчуна — ровный, редкий. У Лорена — чёткий, упругий.
Она слушала, и голод внутри усмехался.
«Ходячие сердца».
Она могла бы сорваться сейчас. Прыгнуть. Разорвать. Вцепиться каждому по очереди. Напиться до одурения. Проверить, сколько в одном человеке этой ледяной, вкусной силы.
Но она уже просчитала.
Четверо, вооружены, не первый год в поле. А она голая, без доспехов, без оружия, без опыта. Тело сильное — она это чувствовала, — но на сколько? Хватит ли на четверых? А если рядом есть ещё лагерь? Ещё ямы? Ещё патрули?
Смерть ей была не страшна.
Она только что уже умерла.
Но без информации, без плана — это была бы просто глупая трата второй жизни.
— Я вам говорю, — не унимался Тарн, — эта с печатью могла восстать. Маги не просто так суетились. Видел, как тот старый, седой, трясся? Он же обычно как… как столб. А тут прям пот с него ручьями.
— Старик Фарен всегда потеет, — отмахнулся длинноносый. — Он когда молится своим книгам, тоже потеет. Всё боится, что буквы его сожрут.
— Фарен не дурак, — тихо сказал Лорен. — Если он трясся, значит, было от чего. Нам велели сжечь её тело сразу, но хозяин передумал. Сказал: «В яму». Я не спрашиваю, зачем. Но если она и поднимется… — он перевёл взгляд на темноту, туда, где безмолвно зевала яма, — то выберется сюда первой.
«То есть… меня должны были сжечь, — спокойно сделала она вывод. — Кто-то изменил план».
Старый маг, хозяин, ещё кто-то? Для нее это пока мало что меняло. Но факт: шанс на выживание ей дали не случайно. Или по прихоти. Или по расчёту.
«И кого мне потом благодарить?» — холодная усмешка скользнула в голове.
— Хватит, — молчун стряхнул пепел с трубки. — Если поднимется — узнаем. Пока — мясо остывает.
Они вновь замолчали, занятые едой.
Она откинулась спиной к камню, на секунду прикрывая глаза.
Мозг быстро, чётко раскладывал информацию по полкам.
Город рядом. Есть стены, ворота. Есть «хозяин», есть маги. Есть отряд, занимающийся «очисткой» — то есть свозящие трупы. Есть ямы для массовых захоронений за городом. Есть страх перед «отмеченными» и печатями.
Она — одна из таких. «Беловолосая девка с печатью». Без прошлого, без имени, без морали. С голодом, тьмой и странной, острой ясностью восприятия.
«В этом мире будет трудно жить тем, кто оказался между мной и тем, что я хочу».
Она снова выглянула.
Дрова в костре прогорели наполовину. Мясо на вертеле подрумянилось, сок почти перестал капать. Тарн уже ел вяло, облокотившись на бревно. Длинноносый начал зевать, прикрывая рот грязной ладонью. Молчун докуривал, Лорен проверял заточку ножа, проводя лезвием по ногтю.
«Я вижу дальше. Слышу дальше. Двигаюсь тише. Сильнее, чем человек», — измеряла она себя словно снаружи. — «Но насколько?»
Нужно было узнать пределы. На ком-то.
Было бы удобно — прямо здесь, на этих четверых. Но… слишком много неизвестных. И слишком ценная информация, которую она могла вытянуть из них иначе.