Ночь загустела.
Лес вокруг привала дышал влажным холодом, а костёр, наоборот, раздувался тёплым пятном света, разрывающим тьму. Смола потрескивала в поленьях, искры время от времени выскакивали вверх и гасли в метре над головами.
Она ждала.
Не торопилась. Сидела в тени камня, прижавшись лопатками к холодной скале, поджав ноги, почти не дыша. Для любого другого ожидание затянулось бы в муку. Для неё стало всего лишь промежутком, который нужно заполнить наблюдением.
Сначала голоса стали реже.
Потом смеялись всё меньше.
Мясо на вертеле съели почти до костей, оставив обглоданные суставы. Тарн, утирая рот, пару раз зевнул так широко, что хрустнула челюсть. Длинноносый начал клевать носом, пока жевал. Молчун забил новую трубку, но так её и не раскурил — позволил чёрной крошке высыпаться на землю.
Лорен дольше других держался бодрым.
Он дважды обходил круг вокруг костра, проверяя лес. Останавливался, вглядывался в темноту, задерживал взгляд на чёрном провале ямы. Один раз его глаза скользнули так близко, что ещё шаг — и он мог бы заметить белую прядь волос у камня.
Но он не сделал этот шаг.
Через какое-то время даже его движения стали тяжелее. Плечи опустились, губы сжались плотнее. Он бросил в огонь ещё одно полено, дождался, пока пламя разгорится, и только тогда приказал:
— Меняемся. Я — первый, потом ты, Гейн, — кивок длинноносому. — Последним Тарн, а то уснёт и в караул.
Тарн недовольно выругался, но ничего не ответил.
Они разложились вокруг костра, как куклы, которым ножницы обрезали нити.
Тарн рухнул на спину, раскинув руки, словно невероятно уставший ребёнок. Молчун лёг на бок, лицом к лесу, ладонь положил на рукоять ножа. Длинноносый свернулся клубком, подложив под голову скатанный плащ.
Гейн.
Имя тоже пристало.
Она отметила: *ещё один, чью кровь я могу попробовать*.
На карауле остался длинноносый. Лорен ткнул его ногой:
— Полчаса — и разбудишь меня. Не больше.
— Щас, щас, — пробурчал тот, отмахиваясь. — Я ж не дурак, капитан.
Он встал, потянулся, почесал за ухом. Взял копьё, лениво упёр древко в землю, встал у костра спиной к огню, лицом к лесу.
«Плохо, — заметила она. — Силуэт виден. Глаза слепнут от света. Мягкая шея. Пустая голова».
Гейн постоял так с минуту, потом переступил с ноги на ногу, поёжился.
— Холодно, мать его, — пробормотал себе под нос. — Щас бы потрахаться, а не вот это всё…
Слова, сказанные почти шёпотом, она услышала отчётливо — как если бы те прозвучали у самого уха.
Она чуть наклонила голову.
«Потрахаться?» — слово всплыло без образов. Без связей. Пустой звук. — «Тело помнит? Нет. Ничего не отзывается».
Ни желания, ни отвращения. Пусто.
Гейн поёжился сильнее, почесал живот, оглянулся на спящих.
— Пойду, отолью, — пробормотал он. — Всё равно тут никого…
Он даже не договорил.
От столба света у костра он отошёл в тень — туда, где деревья сходились ближе. Копьё взял с собой, волоча наконечник по земле. Отошёл шагов на десять от лагеря, встал между двух кустов, расстёгивая штаны. Повернулся боком к валуну, за которым сидела та, кто ждала.
Моча зашумела в траве.
Она поднялась.
Движение было одним: из тени — в тень. Ни хруста, ни шороха. Трава под босыми ногами едва примялась, камень за спиной остался — словно никто его не покидал.
Она обошла валун с другой стороны, двигалась низко, почти прижимаясь к земле. Тело само выбирало, куда наступить: между веток, на мягкий мох, на корень, не скрипящий. Слух следил за дыханием Гейна, за его ритмом: выдох… смешок… облегчённый вздох.
Подойти к нему со спины было бы просто.
Поэтому она подошла сбоку.
«С той стороны, откуда он не ждёт», — спокойно отметила она.
У неё не было оружия.
Но у Гейна оно было.
В тот момент, когда тот, чуть расслабившись, уставился в темноту, наслаждаясь мимолётным теплом, она протянула руку и осторожно — будто забирая у друга кружку — взялась за древко копья ниже его ладони.
Гейн не сразу понял.
— Эй… — начал он, поворачивая голову.
Она рванула.
Резко, вниз и на себя.
Копьё, на которое тот опирался, внезапно вылетело из-под руки. Тело, уже поданное вперёд, лишилось опоры, и Гейн в неудобной позе поехал носком по мокрой земле. Он развернулся к невидимой противнице, шатаясь.
— Какого…?!
Она не дала ему договорить.
Копьё — лёгкое, привычно легло в ладонь. Мышцы отозвались так, будто уже когда-то держали нечто подобное. Древко скользнуло, перенеслось в другую руку. Она шагнула в сторону, выходя из траектории возможного удара, и нижним концом копья — тяжёлым, тупым — со всей силы врезала Гейну в горло.
Хруст.
Характерный, влажный.
Гейн захрипел, задрал руки к шее, копьё вывалилось из полуразжатых пальцев. Он попытался вдохнуть — горло схлопнулось, кадык сдвинулся в сторону, воздух вошёл с мерзким свистом. Глаза полезли из орбит.
«Мало», — холодно отметила она.
Она подскочила ближе, ухватила Гейна за волосы, дёрнула вниз — навстречу себе. Коленом ударила в переносицу. Нос разошёлся в стороны, хрящ хрустнул, кости вдавились внутрь. Голова мотнулась, тело обмякло наполовину.
Не давая ему упасть, она развернула его спиной к себе, локтем перехватила шею. Пальцы второй руки упёрлись в затылок. Одним коротким, точным движением провернула голову до хруста.
Тело дёрнулось раз, второй — и обмякло совсем.
Она отпустила.
Гейн рухнул на траву, нелепо подогнув ноги, ширинка так и осталась расстёгнутой. Изо рта потекла слюна вперемешку с кровью. Глаза уставились в небо, в котором, кроме луны, не было ничего.
Сердце билось ещё пару ударов — она слышала их.
Потом замерло.
Она спокойно нагнулась, подняла копьё. Провела пальцем по наконечнику — заточка посредственная, но достаточная. Никакой трепетной радости от первого убитого — если он действительно был первым в её новой жизни — не возникло. Ни удовольствия, ни сожаления.
«Минус один. Осталось трое», — холодный подсчёт.
Она вернулась к валуну той же дорогой — аккуратно, не спеша. Снова прижалась к камню, выглянула.
Костёр всё ещё горел ровно.
Трое у огня спали как убитые. Тарн сопел, рот приоткрыт, из него вытекала струйка слюны. Молчун не шевелился, только иногда дёргался уголок губ — снилось что-то. Лорен лежал на боку, повернувшись спиной к лесу, ладонь — на рукояти меча. Пальцы иногда подрагивали, словно даже во сне он искал сталь.
«Сначала — шумные, — решила она. — Потом — нужные».
Копьё перенесла в левую руку, правую освободила. Тело охотника под кожаной бронёй — её целью будет не грудь. Мягче всего — горло. Бесшумнее всего — если воздух перестанет идти.
Она скользнула по дуге.
Не напрямую к костру, а между деревьев, обходя круг света. Любой, кто смотрел бы со стороны, увидел лишь, как тени шевельнулись — и только. Белая кожа, забрызганная кровью, в темноте не сияла, а наоборот — казалась серой, матовой.
Она вышла к спящим со стороны, где свет углей уже едва доставал до края.
Первым был Тарн.
Широкая шея, голова откинута назад. Даже во сне он выглядел грубым. Рука лежала в полуметре от рукояти меча — до стали он не дотянется.
Она опустилась на колено, нависла над ним.
Запах перегара, пота и дешёвого мяса ударил в нос. Под этим — тело, тёплое, полное крови. Сердце стучало медленно, размеренно — совсем не чувствующее надвигающейся смерти.
Она закрыла Тарну рот ладонью.
Большой, мясистый, тот едва поместился под пальцами. Другой рукой она сжала горло — не чтобы ломать, а чтобы зафиксировать. Тарн охнул во сне, пошевелился, ресницы задрожали.
В этот миг остриё копья вошло ему под нижнюю челюсть.
Она вогнала его резко, вверх, не давая стону вырваться. Кость скрипнула, сопротивляясь, но сталь всё-таки прорвала мягкое нёбо, вошла в полость носа, ушла дальше — в мозг. Глаза Тарна распахнулись широко, бессмысленно. Они посмотрели прямо на неё.
Никакого узнавания.
Только животный ужас, вспыхнувший на долю секунды и тут же угасающий — как гаснет на ветру свеча.
«Красиво вошло», — равнодушно отметила она.
Она подержала копьё ещё миг, чтобы быть уверенной, затем выдернула. Изо рта и носа Тарна хлынула кровь — залила грудь, медленно стекла по щеке. Тот даже не дёрнулся. Сердце замолчало почти сразу.
Костёр потрескивал — будто ничего не произошло.
Она вытерла наконечник о кожаную куртку мертвеца и повернулась к следующей цели.
Молчун.
Тот спал тихо, почти не слышно. Ладонь по-прежнему лежала на рукояти ножа. Лицо — гладкое, лишённое эмоций. Будто даже во сне он сохранял каменную маску.
«С этого — информация», — решила она.
Убить сейчас было бы проще. Но… она нуждалась в словах. В чужих воспоминаниях, раз уж своих не было.
Она посмотрела на Лорена.
Тот спал неподвижно, но хватка на рукояти меча стала чуть сильнее. Будто тело, даже проваливаясь в сон, чувствовало неладное. Лоб неосознанно сморщился, веки чуть дрогнули.
«Если он проснётся первым… будет интересно, — скользнула мысль. — Но сначала — тот, кто будет кричать».
Она вернулась к молчуну.
Копьё аккуратно положила рядом — так, чтобы в любой момент можно было подхватить. Перехватила нож у бедра спящего — так быстро, что тот даже не дёрнулся. Клинок лёг в ладонь, как родной. Простой, прямой, с удобной рукоятью.
Она не стала бить сразу.
Сначала села рядом, в тени, и вытянула руки, положив ладони чуть выше локтей молчуна. Пальцы расположила так, чтобы одним движением сдавить сустав.
Потом — резко.
Щелчок.
Локтевой сустав не предназначен для того, чтобы его выворачивали назад. Кость треснула, связки порвались. Мужчина дёрнулся, воздух с шумом вырвался из лёгких, глаза распахнулись.
Она не дала ему ни секунды.
Второй локоть вышел из сустава со звуком рвущейся кожи. Руки молчуна теперь беспомощно болтались под невозможным углом. Тот попытался вскочить, но не успел — его же собственным ножом она полоснула по сухожилиям под коленями.
Ноги подломились.
Крик застрял в горле.
Она ухватила его за волосы, дёрнула вверх, заставляя встать на колени. Тот рухнул, выронив остаток дыхания:
— А-а… кто…?!
Она пнула его под рёбра, перекатывая ближе к костру. Молчун попытался уползти, упираясь лбом и подбородком, как раненое животное, но сломанные руки и перерезанные ноги не позволяли. Он лишь бессильно извивался, оставляя на земле кровавую дорожку.
Костёр полыхал в полуметре.
Она подняла его за шкирку — с лёгкостью, как тряпичную куклу. Мышцы не протестовали, тьма внутри радостно потянулась к крови, хлещущей из ран.
— Не надо… — прохрипел тот. — Прошу…
Слово «прошу» проскользнуло мимо.
«Просьбы пустой звук», — хладнокровно отметила она.
Она развернула его лицом к огню. На миг прижала к себе — будто собиралась обнять. Потом — метнула вперёд.
Тело влетело в костёр не полностью — только верхняя часть. Лицо, грудь, руки. Огненные языки жадно взвились, облизали кожу, вцепились в волосы.
Крик разорвал ночь.
Это был звук, который нельзя спутать ни с чем. Не удивление, не испуг, не боевой вопль. Чистый, хриплый, полный, первобытный вопль существа, которому боль обожгла до костей. Молчун выгнулся, пытаясь подняться, но сломанные руки и ноги только вывернулись ещё сильнее. Кожа на лице начала пузыриться, глаза закатились.
Она смотрела.
Спокойно, внимательно.
«Горят быстро, — отметила она. — Запах… плотный. Неприятный».
Тонкий, сладковато-жирный дух жареной человеческой кожи вклинился в воздух, смешался с запахом мяса на вертеле. Для кого-то — тошнотворно. Для неё — просто новый оттенок.
Крик разбудил Лорена.
Тот вскочил почти мгновенно. Мышцы сработали раньше сознания. Рука сама дёрнула меч из ножен, тело шагнуло вперёд. Сон улетел — будто его и не было.
Глаза расширились.
Костёр, в котором бьётся его человек. Труп Тарна с размозжённым лицом и окровавленной грудью. Пустое место Гейна у костра.
И… она.
Стоящая между огнём и тьмой. Голая. В крови. Белые волосы блестят в оранжевом свете — как выжатый до сухости снег. Глаза — рубиновый отсвет, отражающий пламя. В руке — чужой нож, по лезвию которого стекает тёмная струйка.
Тени за её спиной казались живыми.
— ЧТО… — Лорен взревел, мгновенно вскидывая меч. — ТЫ… ТАКОЕ?!
Она не ответила.
«Посмотрим, сколько стоит твоя жизнь, Лорен» — спокойно подумала она.
Они двинулись почти одновременно.
Меч блеснул, рассекая пространство между ними дугой стали.
Она шагнула вперёд — навстречу.