# Аверис
## Глава 9 — Новые Цвета Судьбы
Прошёл ровно год. Двенадцать долгих, изнурительных месяцев в царстве вечного льда и пронизывающих до костей ветров Сноулесса.
Для Катаракты это время пролетело как один бесконечный, полный боли и сражений день. Из хрупкого, вечно виноватого двенадцатилетнего мальчика морозные пустоши выковали сурового, хладнокровного юношу.
Ему исполнилось тринадцать, но его взгляд — острый, расчётливый и лишённый прежней мягкости — принадлежал повидавшему жизнь воину.
Шрам на виске он больше не прятал за волосами. Серебряный Бог в его груди тихо вибрировал, напоминая о четырёх поглощённых силах.
Катаракта стоял на краю заснеженного обрыва, наблюдая за тем, как первые лучи блёклого северного солнца окрашивают верхушки далёких гор.
Рядом, кутаясь в меховой плащ боевого мага, стояла лейтенант Алис. На её рыжих волосах осели мелкие снежинки, а голубые глаза с лёгкой грустью скользили по бескрайней белой пустыне.
Она задумчиво вертела в руках пустую колбу из-под согревающего зелья, в которой ещё оставалось несколько искрящихся крупинок пустотного стекла.
— Вот и всё, Катаракта, — тихо нарушила тишину Алис, и её тёплое дыхание мгновенно превратилось в облачко пара. — Твой год изгнания подошёл к концу. И... тебе ведь скоро исполнится четырнадцать.
Она посмотрела на него со всей серьёзностью.
— По закону Церкви и Федерации каждый обязан явиться в столицу на Церемонию. Без официального документа о ранге таланта ты до конца дней останешься бесправным бродягой.
Мальчик молча кивнул, не отрывая взгляда от горизонта.
— Я должен получить этот документ, — негромко ответил он, и его пальцы коснулись грубой кожаной обмотки эфеса короткого меча. — К тому же... мне чертовски интересно посмотреть, насколько сильнее стали мои «высокородные» родственники.
Катаракта слегка сузил глаза.
— И что стало с той, которую когда-то прочили мне в невесты... Лиза ведь вышла из комы. Я должен увидеть всё своими глазами.
— Тебе пора возвращаться в мирные деньки, — грустно усмехнулась волшебница, коснувшись пальцами рунического посоха. — К тёплому камину, нормальной еде и светским разговорам. Хотя, признаться, без твоего сейсмического зрения нам тут придётся несладко. Ты спас мою жизнь столько раз, что я сбилась со счёта. Пообещай, что не забудешь наш гарнизон. И помни, что сказал Сэр Коул перед уходом.
Катаракта прикоснулся к внутреннему карману плаща, где лежал клочок пергамента с адресом таверны в Столице.
Коул перед расставанием отвёл его в сторону и шепнул:
— Парень, если в Столице понадобятся настоящие артефакты, редкие зелья или информация — в таверне «Гарцующий Бык» найди трактирщика и скажи ему пароль: «Мне нужна мясная лавка». Он спросит тебя: «Большая, средняя или, может, маленькая?». А ты отвечай слово в слово, без запинки: «Мне бы побольше да послаще, да чтоб кости хрустели». Если перепутаешь хоть одну букву — этот здоровяк свернёт тебе шею прямо за стойкой и спишет всё на обычную пьяную потасовку, коих там по десятку за ночь. Это твой билет в места, о которых приличным аристократам лучше не знать.
— Не забудешь такое, Алис, — пообещал Катаракта.
Расставание было недолгим. Быт гарнизона не терпел лишних сантиментов.
Сэр Коул крепко, до хруста костей пожал ему руку на плацу, пахнущем сушёным мясом морозных тварей и гарью от угольных печей.
Хель молча протянула защитный амулет из кости ледяного волка на толстом кожаном шнурке, а Гром лишь глухо хохотнул и хлопнул по плечу так, что зазвенели рёбра.
Путь до Столицы Единой Людской Федерации занял несколько дней на тряской почтовой карете, запряженной выносливыми пепловыми скакунами.
Шумный, суетливый мегаполис встретил Катаракту грохотом железных колёс по брусчатке, криками уличных зазывал, густым паром от уличных кухонь и удушливым запахом каменного угля.
Катаракта не стал заявлять о себе семье Фореверингод. Отныне он был изгнанником, лишённым фамилии.
Вместо этого он сразу направился вглубь торгового квартала, где вечно пахло дешёвым элем и специями, и арендовал скромную, но чистую комнатку на втором этаже таверны «Гарцующий Бык».
Внутри «Гарцующего Быка» жизнь била ключом, оглушая непривычного гостя яростной лавиной звуков. За длинными деревянными столами сидели десятки людей: хмельные наёмники в потрёпанных латах громко спорили над помятыми картами, пьяные матросы горланили непристойные песни, а торговцы сомнительного вида судорожно пересчитывали блестящие монеты, звеня посудой. В воздухе висела густая, удушливая смесь запахов жареного бараньего жира, кислого эля, дешёвого табачного дыма и пота. Служанки с глубокими декольте едва успевали разносить тяжёлые оловянные кувшины с выпивкой.
Хозяин таверны, колоссальных размеров плечистый мужик со шрамом через всю челюсть, лениво протирал стойку. Он окинул тяжёлым взглядом поношенный походный плащ Катаракты, покрытый белыми соляными разводами от пота и въевшейся копоти Сноулесса, и со стуком опустил на дерево тяжёлый медный ключ:
— Комната номер четыре, на втором этаже в конце коридора, парень. Лохань с горячей водой принесут через полчаса. Если затеешь драку — лично переломаю хребет и вышвырну на навозную кучу.
Катаракта молча забрал ключ и поднялся по скрипучей деревянной лестнице.
Оказавшись в своей комнате, он запер тяжёлую дубовую дверь на массивный засов и прислонился к ней спиной. Убедившись, что за ним никто не наблюдает, мальчик медленно сполз по деревянной обшивке двери на пол. Напряжение двенадцати изнурительных месяцев в промёрзшем гарнизоне, где каждую секунду нужно было держать руку на эфесе меча, внезапно отпустило его, рухнув с плеч тяжёлым грузом.
Катаракта сбросил тяжёлые, покрытые коркой грязи походные сапоги и буквально взлетел на кровать. Он упал лицом в мягкую, пахнущую чистым сухим сеном перину и накрылся с головой пушистым шерстяным одеялом.
— Я на свободе... Реально на свободе! Ура-а-а-а-а! — приглушённо закричал он в подушку, колотя ногами по матрасу от неописуемого, детского восторга.
В этот короткий миг он снова стал обычным тринадцатилетним ребёнком, дорвавшимся до простого человеческого тепла. Он тихо, заливисто смеялся, переворачиваясь с боку на бок и зарываясь лицом в мягкие простыни. Больше не нужно было просыпаться от воя сирены, не нужно было жрать промёрзшую серую жижу вместо мяса и замерзать в ледяных патрулях.
— Я выжил... Я стал сильнее, ха-ха-ха-ха-ха! — шептал он, сжимая в кулаке мягкую ткань подушки. Его зелёные глаза сияли неподдельным триумфом. — Я смог!
Вскоре слуги притащили в комнату огромную деревянную лохань с дымящейся, горячей водой. Сбросив грязное походное тряпьё, Катаракта погрузился в блаженное тепло. Он долго, с каким-то остервенением смывал с себя въевшуюся копоть, грязь и запекшуюся кровь морозных червей, чувствуя, как горячая вода возвращает жизнь его натруженным мышцам.
После ванны он с жадностью съел принесённый служанкой ужин — сочное, горячее жаркое из говядины с мягким белым хлебом, вкус которого показался ему пищей богов. Сытый, чистый и безгранично счастливый, он уснул мертвецким сном на мягкой постели, проспав до самого вечера, и только после этого начал готовиться к вылазке.
Проснувшись, Катаракта натянул чистую дорожную одежду и решил прогуляться по великой Столице мира — Альтеону, чтобы оценить обстановку перед грядущей Церемонией Определения Дара.
Город буквально гудел от напряжения. На площаях собирались толпы людей, съехавшихся со всех уголков материка.
Катаракта медленно шёл по центральным улицам, прислушиваясь к разговорам прохожих. С его обострённым восприятием это было несложно.
— Слыхал? В этом году Кристалл Судьбы привезли прямо из Ватикана Церкви! Говорят, он чище прежнего, фальшивые ауры мигом раскалывает, — шептались двое торговцев возле лавки со специями.
— Да ладно тебе... Лишь бы мой малец хоть «Метеора» выбил. Будет в гвардии служить, сытый да одетый. А то без дара сейчас одна дорога — на шахты Запада или к барину в холопы.
Чуть дальше группа богато одетых подростков-аристократов шумно обсуждала свои перспективы возле роскошной кондитерской:
— Да мой отец лично договорился со жрецом! У меня точно проявится талант Спутника, не меньше! Я уже чувствую, как мана в пальцах зудит.
— Ха! Спутник — это для слабаков. Вот старший сын Фореверингодов, Магилае... Слышали, какой у него Багровый глаз? Говорят, он ещё до Церемонии тренировался со взрослыми рыцарями и укладывал их на лопатки! В соборе соберутся все Великие Дома, будет на что посмотреть.
Катаракта лишь глубже натянул капюшон.
Эти самонадеянные дети понятия не имели, что такое настоящая сила и сколько боли стоит за каждым шагом к вершине.
Вернувшись в таверну ближе к вечеру, Катаракта дождался, пока полутёмный зал почти опустеет.
Он подошёл к барной стойке, за которой великан-трактирщик лениво протирам засаленной тряпкой деревянную кружку.
В полутёмном зале таверны, несмотря на поздний час, по-прежнему гудели хмельные голоса наёмников и бряцала посуда. Катаракта бесшумно подошёл к барной стойке, за которой великан-трактирщик методично протирал засаленной тряпкой деревянную кружку.
Мальчик помедлил, убедился, что пьяные матросы за соседним столом слишком заняты дракой на руках, и негромко, но отчётливо произнёс:
— Мне нужна мясная лавка.
Рука великана мгновенно замерла. Тряпка застыла на краю кружки.
Он медленно, свинцовым движением поднял голову, вперив в Катаракту тяжёлый, оценивающий и полный опасной настороженности взгляд. Под его густыми бровями блеснули холодные глаза бывалого бойца.
— Большая, средняя или, может, маленькая? — хрипло, с угрожающей хрипотцой спросил великан, слегка подавшись вперёд. На его мощном предплечье, покрытом шрамами, угрожающе вздулись вены, а пальцы легли на тяжёлую дубину под стойкой.
Катаракта спокойно выдержал это ментальное давление и ответил слово в слово по секретной инструкции Коула, глядя прямо в глаза гиганту:
— Мне бы побольше да послаще, да чтоб кости хрустели.
Трактирщик ещё пару секунд изучал суровое, обветренное лицо тринадцатилетнего юноши, а затем его плечи заметно расслабились.
Он молча полез под стойку, долго там чем-то шуршал и наконец извлёк сложенный вчетверо обрывок плотной серой бумаги, исписанный угловатыми символами, и крошечную стеклянную ампулу с густой фиолетовой жидкостью.
— Вход со стороны Рыбных рядов, старый коллектор. Сегодня в полночь, — тихо пробасил великан, пододвигая к нему карту и ампулу. — В ампуле — Пустотное зелье анонимности. Выпьешь перед самым входом в подземелье. Твоё лицо для всех будет казаться размытой мозаикой, а голос исказится до неузнаваемости. На Чёрном рынке никто не должен знать, кто ты такой и из какого теста слеплен. Лишние вопросы там решаются сталью под ребро.
Катаракта молча забрал ампулу и карту, коротко кивнув в знак благодарности.
Ночью, когда Альтеон погрузился во тьму, а улицы опустели, Катаракта бесшумной тенью пробрался к заброшенному коллектору у Рыбных рядов.
От заколоченной железной решётки несло гнилой рыбой, сыростью и старой копотью.
Убедившись, что хвоста за ним нет, Катаракта откупорил ампулу и выпил мутную фиолетовую жидкость.
Зелье оказалось на редкость гадким — оно обожгло горло ледяным огнём, заставив лёгкие на мгновение сжаться, а перед глазами всё поплыло.
Коснувшись своего лица, он ощутил слабое, покалывающее онемение кожи. Магия зелья сработала: теперь его черты непрерывно искажались и двоились, не позволяя никому запомнить его истинный облик.
Катаракта спустился по скользким каменным ступеням вниз и пошёл по указанному на карте туннелю. Вскоре впереди забрезжил тусклый, багрово-жёлтый свет, а до слуха донёсся гул сотен приглушённых голосов.
Он вышел в колоссальную подземную пещеру. Это было сердце теневого Альтеона — легендарный Чёрный рынок, уродливое и пугающее царство порока и запретного богатства смертных.
Вдоль неровных каменных стен тянулись бесконечные ряды ржавых железных клеток, навесов и наспех сколоченных прилавков. По всей территории Чёрного рынка непрерывно сновали элитные, тяжело вооружённые охранники в глухих чёрных латах. Их шлемы полностью скрывали лица, но сквозь прорези забрал зловеще мерцали багровые магические руны. На поясах стражей висели широкие двуручные мечи, а за спинами покоились заряженные арбалеты с фосфоресцирующими фиолетовыми болтами, способными пробить даже планетарный щит.
Катаракта шёл медленно, его сейсмическое зрение непрерывно сканировало пространство, фиксируя не только скрытые под каменными плитами нажимные ловушки, но и мощные защитные рунические барьеры на караульных постах. Охрана здесь была поставлена на высшем уровне — синдикат зорко следил за порядком на своей территории, и любая попытка кражи или бунта каралась мгновенной смертью.
В воздухе стояла удушливая, тошнотворная смесь запахов серной гари, болотной сырости, дешёвого пойла и свежей крови.
Проходя мимо центрального сектора рынка, Катаракта внезапно замер, и его сердце пропустило удар. Прямо перед ним высились массивные двухъярусные клетки работорговцев.
Там продавали детей. Совсем маленьких человеческих ребятишек, эльфийских сирот и пушистых детёнышей зверолюдей с крошечными ушками и хвостиками. Все они были закованы в тяжёлые железные ошейники, подавляющие ману, и жались друг к другу от сырости и холода.
Катаракта почувствовал, как к горлу подкатил тяжёлый, липкий ком ужаса и отвращения. Одно дело — убивать кровожадных монстров на поле боя в Сноулессе, и совсем другое — видеть, как невинных детей выставляют на продажу словно скотину на убой. Его взгляд зацепился за маленькую эльфийскую девочку с заплаканными серыми глазами, которая испуганно смотрела на проходящих покупателей через ржавые прутья клетки. Она тихонько шмыгала носом и прижимала к груди тряпичную куклу.
Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки, а внутри зашевелился яростный серебряный импульс Серебряного Бога, жаждущий разорвать эти цепи. Но Катаракта заставил себя глубоко вздохнуть и отвести взгляд. Он был слишком слаб, чтобы бросить вызов всему синдикату Столицы. Ему нужно было сосредоточиться на своей цели.
— Подходи, не скупись! Свежий товар прямо из приграничья! — хрипел из-под мозаичной маски один из торговцев-работорговцев, бесцеремонно пиная клетку ногой, отчего эльфийские дети испуганно закричали. — Рабы на любой вкус! Девки-кошки, эльфы-послушники! Послушные, кнута не боятся, отдаю почти даром!
Торговцы безжалостно тыкали в них железными прутьями, заставляя пленных демонстрировать жалкие остатки их угасающих талантов ради развлечения потенциальных покупателей.
По залу прокатывались сухие, бездушные крики аукционистов:
— Лот номер три! Девка-кошка, врождённый талант «Быстрый шаг»! Начальная цена — тридцать золотых монет! Кто больше? Тридцать один? Продано господину в сером плаще!
Чуть дальше торговали опасной алхимией. Из тёмного переулка доносился зловещий шёпот:
— Эй, приятель... Нужен настоящий всплеск маны перед дуэлью? Возьми «Ярость Крови». Твой резерв увеличится вдвое на десять минут. Подумаешь, потом недельку поплюёшься кровью из-за трещин в душе, зато соперника размажешь! Всего пять золотых!
Катаракта прошёл мимо лавок с крадеными артефактами Великих Домов, где лежали фамильные перстни и украшенные рунами клинки, и наконец наткнулся на нужный прилавок.
За ним, окружённый сотнями склянок, сушёных трав и странных костей, сидел сморщенный, горбатый старик-алхимик с неестественно длинными пальцами.
Его лицо под действием зелья плыло рваными пятнами, но глаза — жёлтые, цепкие, как у стервятника — выдавали в нём опытного и опасного дельца.
— О-о, молодой воин... — проскрежетал старик искажённым, сипящим голосом, заметив, как Катаракта остановился перед его прилавком. — Я чую холод, который ты принёс на своих сапогах. Настоящий, чистый холод Севера. Что ищет столь суровый гость в моей скромной лавке? Зелье от обморожения? Или, может, яд, способный мгновенно заморозить кровь в жилах твоего врага?
— Мне нужен порошок из костей пепельного гончего, — сухо ответил Катаракта. Его голос прозвучал низко и вибрирующе, искажённый магией зелья анонимности. — Свежий. Без примесей речного песка и толчёного мела.
Алхимик тихо, дребезжаще рассмеялся, потирая сухие ладони.
— Порошок гончей... Редкий запрос. Понимающий покупатель! Этот порошок — идеальный катализатор для тех, кто балуется поглощением или рассеиванием чужой магии. Он заставляет ауру жадно впитывать внешние потоки силы. Но удовольствие это не из дешёвых, парень. За чистый, неразбавленный порошок из костей гончей, убитой вблизи Разлома, я прошу пятнадцать золотых монет.
— Десять, — холодно отрезал Катаракта, даже не моргнув. — И я забираю весь запас. Я знаю, что этот порошок лежит у тебя уже пару месяцев. Гончие у Разлома сейчас мутируют, их кости становятся жёстче, и обычным алхимикам трудно перетереть их в качественную пыль без потери свойств. Твой порошок слегка потемнел на краях банки — значит, герметичность была нарушена.
Старик на мгновение замер, его жёлтые глаза удивлённо сузились. Он не ожидал такой осведомлённости от столь молодого на вид покупателя.
— Ах ты... зоркий чертёнок, — проворчал алхимик, качая головой. — Ладно, твоя взяла. Тринадцать золотых. И ни медной монетой меньше, иначе я сам скормлю его своим теневым жабам.
Катаракта молча достал из-за пазухи кожаный кошель, отсчитал тринадцать тяжёлых золотых монет и высыпал их на грязный деревянный прилавок.
Старик мгновенно сгрёб золото своими длинными пальцами, спрятав в рукав плаща, и вытащил из-под прилавка небольшую, плотно укупоренную глиняную баночку, обмотанную вощёной нитью.
— Держи свой порошок, парень, — прошептал алхимик, протягивая баночку. — Но будь осторожен с ним. Если твоя аура слишком слаба, эта пыль просто выжжет твои магические каналы изнутри. Пожирание чужой силы — это удел монстров, а не людей...
Старик сделал многозначительную паузу, а затем его длинные пальцы снова ласково коснулись полученных золотых монет. На его лице промелькнула циничная усмешка.
Чёрному рынку было плевать на чужие жизни, а жадность старого торговца всегда весила больше, чем его моральные принципы. Если этот безрассудный мальчишка решил сжечь свою душу запретными катализаторами — это его личный выбор, пока его золото остаётся подлинным.
— Это не твоя забота, — холодно ответил Катаракта, забирая баночку и пряча её в надёжный внутренний карман плаща, прямо рядом с амулетом Коула.
Когда юноша уже развернулся, намереваясь покинуть лавку, старый алхимик вдруг поманил его длинным пальцем, понизив голос до заговорщического шёпота:
— Постой, зоркий малый... Коль выживешь после своего порошка и захочешь снова найти наш рынок — держи это. Наш синдикат ценит постоянных клиентов, способных платить звонкой монетой. Но мы часто меняем норы, дабы гончие Церкви не вынюхали наш след.
Старик сунул ему в руку крошечный обрывок пергамента, пахнущий сушёной мятой. Катаракта скользнул взглядом по строчкам: там значился адрес невзрачной портовой пивной «Слепой Окунь» на окраине Альтеона и имя связного.
— Пароль тот же, система та же, — тихо захихикал старик, пряча руки в широкие рукава. — Трактирщик в «Окуне» укажет тебе путь на следующий рынок. Анонимность — залог нашего общего выживания.
Катаракта молча спрятал записку в карман, коротко кивнув, и бесшумной тенью растворился в толпе Чёрного рынка, держа путь обратно к выходу из коллектора. Первая часть его плана в Альтеоне была успешно выполнена.
***
### Петля и эфир
Следующее утро встретило Альтеон ослепительным солнцем, заставившим тающий на крышах снег блестеть подобно россыпи мелких алмазов.
Город умылся утренней прохладой, но суета на улицах ничуть не утихла. Напротив, близость великой Церемонии манила всё новые толпы зевак и торговцев.
Катаракта вышел из таверны пораньше. Прошедшая ночь на Чёрном рынке оставила тяжёлый осадок, и ему хотелось вдохнуть свежего, не отравленного испарениями коллекторов воздуха.
Он неторопливо шёл вдоль торговых рядов ремесленников, придерживая рукой полы поношенного плаща. Правая ладонь то и дело рефлекторно проверяла внутренний карман, где надёжно покоилась заветная глиняная баночка с порошком гончей.
Вдруг из-за угла, прямо навстречу ему, выскочила невысокая фигурка.
Девочка лет тринадцати-четырнадцати, одетая в простое, но чистое дорожное платье и шерстяной жилет, умудрилась запнуться о выступающий булыжник мостовой. Она охнула и кубарем полетела прямо на Катаракту.
Опыт Сноулесса сработал мгновенно.
Катаракта ушёл с траектории падения коротким, выверенным движением плеча, но незнакомка всё же задела его по касательной, крепко прижавшись ладонями к его груди, чтобы удержать равновесие.
Её маленькие ручки на долю секунды прошлись по его плащу, словно ощупывая ткань.
— Ой! О боги, простите, пожалуйста! — пискнула она, потирая ушибленное колено. Её лицо округлилось от смущения.
Это была симпатичная девчонка с копной непослушных каштановых волос и невероятно живыми, цепкими янтарными глазами.
— Я такая растяпа... Вечно под ноги не смотрю!
— Смотри лучше, — сухо бросил Катаракта, намереваясь пройти мимо. Его пальцы незаметно коснулись кармана — баночка была на месте.
Но девчонка вдруг замерла, шумно втянув носом воздух. Её глаза округлились ещё сильнее, а взгляд намертво пригвоздил Катаракту к месту.
— Подожди... — прошептала она, сделав робкий шаг вперёд. — От тебя пахнет... сушёной черемшой, солью и гарью от угольных печей? Этот запах... Ты ведь с передовой? Ты ведь из Сноулесса?!
Катаракта внутренне напрягся. Его пальцы легли на рукоять короткого меча под плащом.
Откуда обычной столичной девчонке знать специфический запах пограничных гарнизонов Севера?
— Какое тебе дело? — холодно спросил он, сузив глаза.
— Мой... мой старший брат! — воскликнула она, и в её янтарных глазах мгновенно заблестели самые настоящие, искренние слёзы.
Она всплеснула руками, её голос задрожал от волнения.
— Его зовут Томас. Томас Веллум! Он ушёл добровольцем в гарнизон Сэра Коула полтора года назад. И уже три месяца от него нет ни единой весточки! Мама места себе не находит, глаза все выплакала... Пожалуйста, умоляю, скажи, ты ведь знаешь его? Он... он жив?!
Она сделала ещё шаг, умоляюще сложив ладони на груди. Психологический крючок был заброшен безупречно.
Любой солдат, закалённый суровым братством Севера, дрогнул бы, услышав о пропавшем товарище и его плачущей матери. Катаракта не был исключением.
В его разуме мгновенно пронеслись лица погибших на стенах форпоста ребят. Он на секунду ослабил бдительность, лихорадочно перебирая в памяти списки пограничников.
— Томас Веллум?.. — Катаракта нахмурился, его взгляд потеплел от затаённой грусти. — В отряде Коула нет никого с таким именем. Там служим я, Хель, Гром, лейтенант Алис...
— О нет... Как же так? — девчонка отчаянно закусила губу, и крупные слёзы покатились по её щекам.
Она торопливо вытащила из кармана сложенную карту окрестностей Столицы и развернула её прямо перед Катарактой, держа её обеими руками на уровне его груди.
— Может, он в соседнем форпосте? Вот тут, на карте обозначено... Посмотри, пожалуйста!
Она придвинулась почти вплотную, показывая пальчиком на помятый пергамент. Катаракта склонился над картой, вглядываясь в указанную точку, и спокойно пояснил:
— Соседний форпост пал месяц назад под натиском морозных тварей. Там никого не осталось. Если твоего брата там не было, возможно, его перевели в тыловые части.
— О боги... — прошептал он, её плечи задрожали.
Она медленно свернула карту, бережно пряча её обратно в карман шерстяного жилета.
— Спасибо тебе... Большое спасибо за правду. Хоть какая-то определённость... Удачи тебе на Церемонии, северянин.
Она грустно улыбнулась, шмыгнула носом и, резко развернувшись, быстрой походкой скрылась в толпе уличных торговцев.
Катаракта постоял на месте ещё пару минут, глядя ей вслед.
Внутри шевельнулось странное, едва уловимое чувство неправильности.
Его сейсмическое зрение, фиксировавшее малейшие вибрации земли под ногами, молчало — девчонка стояла абсолютно неподвижно, её центр тяжести был идеально зафиксирован, словно она вросла в брусчатку.
Но почему тогда его воинский инстинкт, взращённый смертельными засадами морозных тварей, буквально кричал об опасности?
Всё дело было в её врождённом таланте «Эфирные Пальцы». Данная способность Синего ранга делала больше, чем просто скрывала прикосновения рук.
Она позволяла Кире филигранно манипулировать микро-пространством. В момент их эмоционального разговора этот дар буквально окутал её физическое присутствие — включая подошвы шерстяных сапог — тончайшим слоем изолирующего вакуума.
Она безупречно контролировала малейшие импульсы мышц своего тела. Для сейсмического зрения Катаракты, которое считывало механические колебания и тектонические частоты земли, её физический силуэт в те секунды попросту не существовал, превращая воровку в неосязаемого призрака.
Катаракта медленно засунул руку во внутренний карман плаща. Его пальцы нащупали прохладный бок глиняной баночки.
На месте. Вес тот же. Форма та же. Обмотана вощёной нитью...
Но стоило ему коснуться узелка нити, как его сердце пропустило удар.
Узелок был завязан простым двойным узлом, тогда как старик-алхимик на Чёрном рынке использовал хитрую контрабандистскую петлю.
Катаракта стремительно выхватил баночку, рванул нить ногтем и сорвал глиняную крышку.
Он наклонил баночку над ладонью. На его кожу тонкой струйкой посыпался обычный серый речной песок, смешанный с дешёвой солью.
Катаракта застыл на месте, словно превратившись в ледяную статую Сноулесса.
Его взгляд остекленел, а зубы сжались с такой силой, что в челюсти явственно хрустнуло.
В голове мгновенно восстановилась вся цепочка событий: случайное столкновение, во время которого девчонка филигранно оценила вес, форму и расположение баночки в его кармане; слёзы о «пропавшем брате», заставившие его переключить всё внимание на карту; и её абсолютная неподвижность, замаскированная пространственным эфиром, которая позволила проделать эту кражу прямо у него под носом без единой лишней вибрации.
Она использовала скрытый трюк с искажением фокуса внимания, заставивший его разум проигнорировать прикосновение к плащу.
Девчонка обвела его вокруг пальца как последнего простофилю в самый солнечный день Альтеона.
— Тварь... — тихо, сквозь зубы процедил Катаракта. В его глазах вспыхнул опасный серебряный огонёк Серебряного Бога.
Но наряду со злостью в его душе поднялось холодное, расчётливое уважение.
Она разыграла эту партию безупречно. Но она совершила одну роковую ошибку — она упомянула, что тоже идёт на Церемонию.
Катаракта медленно сжал кулак, растирая речной песок в пыль.
— Мы ещё встретимся, воровка. Очень скоро.
Конец главы 9.