Интерлюдия: Доротея
Примечания:
20.09.25 отбечено
— Да ладно… Профессор правда сказал вам «катитесь нахуй»? — воскликнул Линхардт, и это, пожалуй, самое энергичное, что я слышала от него за всё время нашего знакомства.
Он смотрел на меня с ожиданием — я видела это краем глаза. Но мой взгляд был направлен в другое место. И сердце тоже. Оно начинало биться всё быстрее и сильнее — не от грусти, а от ярости.
— …Эдельгард… сработало, что ли? Чисто для моих исследований, конечно.
Хильда Гонериль…
— Леди Эдельгард… вы выглядите слегка растерянной, — заметил Хьюберт. — Это связано с тем, что Профессор рассказал о Сотис?
В этот момент я поняла, что они оба остановились, не дойдя до той строчки на следующей странице, куда был прикован мой взгляд. Честно говоря, оно и к лучшему.
Я резко захлопнула книгу, едва не прищемив палец Линхардта, который он держал у верхнего края страницы, разглаживая складку.
— Эдельгард, зачем ты так? Я хотел дочитать записи Профессора. Может, этот сон о Сотис связан с его Гербом Пламени? — спросил Линхардт почти умоляюще.
— Хмм… Н-нет, я не позволю. Я… я забыла, что мой Учитель хотел, чтобы только я читала его дневник, т-так что… я должна разбираться с его состоянием… самостоятельно, понятно!
Должно быть, я выглядела и звучала сейчас не менее безумной, чем Катрин фон Нувелль. И, подтверждая мои подозрения, Хьюберт с Линхардтом бросили на меня тот же взгляд, что и на неё, когда она начинала нести чушь о своих экспериментах.
— Леди Эдельгард, если Профессор действительно утверждает, что общается с Сотис, самой Богиней, я вынужден настаивать, чтобы после вас текст попал ко мне. Это слишком важно для нашего общего дела, чтобы оставить без внимания.
— В-вот уж чего!
— Да ну, Эдельгард. Дай хоть чуть-чуть ещё почитать, пока я… не уснул, — простонал Линхардт, зевая.
Я стискиваю дневник Байлета и постепенно пытаюсь прийти в себя после прочитанного. Кому вообще есть дело до Сотис? Мне — точно нет. И что, если он послал нас? Мы и правда его раздражали. А меня волнует только Хильда Гонериль. А этот дневник… На самом деле мне бы стоило его сжечь. То, что он написал в следующей записи… меня чуть не вывернуло. Неужели он так быстро сумел понять моё состояние? Он и правда считает, что эта сука Хильда красивее меня? Хильда?!
— Л-Линхардт, перенеси нас отсюда немедленно!
— …Что?
— Н-немедленно!
— Леди Эдельгард, мы можем просто выйти через дверь. С этой стороны она не заперта, — подмечает Хьюберт, приоткрывая её.
— Ч-что ж… тогда я ухожу! Прямо сейчас!
Я вылетаю за дверь. Прямо в стену проливного дождя. Когда он только успел начаться?
Я больше не могла этого терпеть.
Мне нужно было выговориться. Между нами, девочками.
Мне была нужна Доротея.
— Эди, ты и правда…
Я знаю, как глупо всё это выглядит. Я знаю, что Доротея всё это время переживала не меньше моего. Я знаю, что ей тоже нравится Байлет… в этом плане… и она молчала ради меня. Они ровесники. И оба не из знати. Могли бы сойтись, и я бы никогда не узнала. Но Доротея заметила мои чувства и вела себя как настоящая подруга. А теперь я тычу ей этим прямо в лицо.
Но ведь я провела всю юность либо взаперти, либо отталкивая всех, кто пытался ко мне приблизиться, — вплоть до прошлого года. И Доротея — единственная моя ровесница с хоть каким-то опытом в… делах сердечных… с которой я могу поделиться этим потоком эмоций.
Кому ещё я могу довериться? Ладислава [1] вообще не связывается с мужчинами. Бернадетта [2], скорее всего, просто начнёт паниковать. Петра… нет [3]. Я бы заработала себе язву, объясняя ей все тонкости.
Это может быть только Доротея.
Нормально ли это?
Вряд ли.
А хоть капля заботы о её чувствах в этом есть?
Точно нет.
Разве я бы не предпочла прямо сейчас наорать на Байлета за то, что ему хватило наглости сравнить меня — ту, с кем он… ну… ты понимаешь… — с этой сраной Хильдой Гонериль? Которая, между прочим, носит ребёнка того ублюдка Клода… того самого Клода, что всего месяц назад занял половину Хрюма[4] под самым убогим предлогом?
Да.
Но я не могу!
— Да, Доротея…
Мы сидим в старом лазарете Мануэлы. На столе у Доротеи лежит дневник Байлета, который я положила туда, завернув в свой плащ, словно младенца — чтобы не промок под дождём. Формально эта комната — теперь кабинет Доротеи. Она сама называет его «салоном» — или, по крайней мере, хочет, чтобы со временем он им стал. Когда-нибудь. Хотя, как мне сказали, это скорее навязано, нежели реальное желание.
Я… действительно допустила серьёзную ошибку.
После осады один из моих придворный сообщил, что у Империи теперь нет министра культуры: оказалось, Хьюберт расправился с прежним за то, что тот пустил по частному бюллетеню оперного театра Энбарра карикатуру, где я сижу на троне из коронованных черепов.
Честно говоря, я так и не поняла: эти черепа изображали низшее дворянство, тоже носившее церемониальные короны, или же моих предков.
Для Хьюберта разницы не было.
Я-то разницу видела, но меня никто не спросил, прежде чем с того человека заживо содрали кожу на площади казней Энбарра. Его разорвали в клочья кнутами с крючьями — вскоре после казни отца Хьюберта, покойного маркиза Вестры.
Стоит ещё раз отметить: у меня… серьёзные проблемы с методами Хьюберта.
Поэтому мне нужно найти Байлета и снова начать править как следует.
В тот день я была поглощена слухами о местонахождении Учителя. Одна из жительниц Бездны сказала, что, возможно, видела тело в овраге во время своей последней вылазки за припасами. Разумеется, я металась по залу аудиенций Гаррег Маха, сыпала бессвязными приказами бедной Ладиславе — о том, как немедленно организовать спасательную операцию. Тот писец застал меня не в лучшем состоянии, как вы понимаете. В своей муке я могла назначить Доротею новым министром культуры Империи и, вдобавок, директором Энбаррского оперного театра. И под «могла» я имею в виду «точно назначила».
И… ну, я вовсе не спросила её перед этим. Вообще никогда раньше даже не намекала ей на такую идею.
Не то чтобы это были выдуманные чувства — Доротея и правда чудесная, умная, красивая, невероятно классная, компетентная, прирождённый лидер… и даже титулом благородного рода обзавелась. Но всё равно это, наверное, был мой самый опрометчивый поступок за долгое время. Ещё и по отношению к подруге. Что со мной не так?
…И я до сих пор не нашла случая, чтобы извиниться. Даже толком объяснить, зачем я так поступила.
И вот теперь я устраиваю драму из чего-то совсем пустякового в масштабах всего происходящего. Сделала бы я такое год назад? Сделала бы я это, если бы не открыла сердце Байлету? А теперь — полагаюсь на Доротею в его отсутствие. Несмотря ни на что.
— Доротея… мне правда жаль насчёт всей этой истории с министерством.
Лучшее ли это из того, что я могла выдавить? Похоже, да.
— Знаешь, Эди, если бы ты сказала это пару дней назад, я бы всё ещё злилась.
— Е-ещё бы…
— Но… похоже, я уже и не злюсь. Наоборот, даже немного в предвкушении…
— П-правда?
Доротея делает глоток из кружки на своём столе. Я улавливаю лёгкий аромат — сладкая яблочная смесь[5]. Так ей подходит, удивительно даже.
— В последнее время я всё думала кое о чём… — говорит она задумчиво.
Страх расползается по всей моей груди, до самого последнего закоулка.
— О чём же, Доротея?
— Я… хочу написать оперу[6]. Новую. Совершенно свою. Не о тебе, конечно. Я знаю, тебе бы это сейчас совсем не понравилось. Эта будет о чём-то особенном, обещаю.
Я делаю глубокий вдох, и напряжение в моём теле слегка ослабляет свою хватку. Не сказать, что я ожидала такого ответ. Честно говоря, я даже чувствую некое облегчение.
— О чём тогда? — спрашиваю я.
— Может быть… лучше я расскажу позже. Давай пока поговорим об этом. — Её ладонь без перчатки скользнула по кожаной обложке дневника. Я чуть отпрянула, заметив, с какой нежностью она держит книгу в своих идеальных, изящных руках. Держала бы она так и моего Байлета? Понравилось бы ему это?
— Конечно…
— Где ты это взяла, Эди?
— В его комнате. Я… попросила Линхардта перенести меня внутрь.
Сказав это, я вдруг почувствовала, что Доротея держит всю власть в этом разговоре. Когда я снова стала вести себя как ребёнок? Почему я каждый раз становлюсь такой, стоит только подумать об Учителе? И зачем я вообще показала ей его дневник?
— Правда, Эди?
— Боюсь, что да.
Доротея едва заметно вздохнула.
— Это значит…
— Н-нет! Я правда надеюсь, что там есть подсказка. Что, может, его состояние связано с тем, почему мы никак не можем его найти.
Доротея, похоже, приняла мои доводы, но тоска, проступившая в её взгляде, и не думала уходить.
— Понятно… ты про такие вещи, как смена цвета его волос и глаз[7]?
— Вроде того.
— Точно…
Это явно её ранит. Я сама её раню. Но остановиться не могу. Я как фэрганский бык в албинейской посудной лавке…[8] или как алмирийский скорпион верхом на глостерской черепахе.[9]
— В любом случае… Я собираюсь прочитать всё целиком, вдруг там есть что-то, что поможет нам найти его… но… — начала я.
— Но?.. — спросила она.
— Но… я была бы очень признательна за твоё мнение кое о чём…
— А?
— Это кое-что личное и, может, немного глупое… но я просто хочу услышать второе мнение. И всё, правда…
— Просто скажи мне, Эди.
— Когда Байлет сравнивает меня с другой женщиной и думает…
Доротея расхохоталась, не дав мне даже договорить.
Я была готова сквозь землю провалиться. Хотела забраться под кровать и спрятаться. Теперь я понимаю Бернадетту. По-настоящему понимаю. Никогда больше не стану её критиковать — клянусь короной.
— О, Богиня… прости. Прости... но правда?.. — Её взгляд скользит к книге. Я прекрасно вижу, что она изо всех сил старается её не открыть.
Спустя миг она снова поднимает на меня взгляд, и на губах проступает дьявольская усмешка.
— Та девушка, с которой он тебя сравнивает… неужели это я? — Доротея явно смакует этот вопрос.
Не хочу рушить её иллюзии. Честно говоря, и вовсе не жаль.
— Нет.
Её лицо омрачается мрачной тенью. Она подаётся ближе.
— Кто?..
Прежде чем я успеваю ответить, в дверях возникает мой паж.
— Ваше Величество?
— Что?! — огрызается Доротея. Бедный мальчишка тут же вздрагивает, как и всегда, даже не осознавая, что к Доротее следует обращаться не «Ваше Величество», а «Ваше Высочество»[10]. По крайней мере, пока. Я всё равно собираюсь разнести эту систему в клочья ещё при жизни. С Байлетом, разумеется.
— Г-граф Варли просит о восстановлении своих привилегий... он желает встретиться с императрицей Эдельгард.[11]
— Отец Берни? Разве он не должен сидеть под домашним арестом? — уточняет Доротея.
Паж мнется, не зная, что ответить. Тогда слово беру я.
— Да. Так и есть. Паж, позови Ладиславу и скажи ей ясно и чётко: он будет гнить в темнице, пока я сама не решу его принять. Понял?
— Да, Ваше Величество.
Разве я похожа на надменного тирана?
— Эди. Эди. Эди!
Видимо, нет — по крайней мере, для Доротеи. Она чуть ли не в лицо мне утыкается.
— Кто?..
Я закрываю глаза и выдыхаю имя:
— …Гонериль.
— …Хильда Гонериль?
Я яростно киваю.
— Что?!
— Тебе нужно это прочитать, Доротея! Вот, смотри!
Я показываю ей запись. Она принимается читать.
Что я делаю со своей жизнью? Осталось ли у меня вообще время, чтобы прожигать его вот так?
Примечания переводчиков1. Ладислава. Командир Императорской гвардии, верная сторонница Эдельгард. В игре появляется только во время войны на стороне Империи.2. Бернадетта. Бернадетта фон Варли — ученица из Дома Чёрных Орлов, наследница рода Варли. Очень застенчивая, склонная к паническим атакам и социальным фобиям. Часто изображается как затворница, но при этом талантлива в стрельбе из лука.3. Петра. Петра Макнири — принцесса и наследница Бриггид, островного государства-сателлита Империи. Учится в Гаррег Махе в качестве «студентки-заложницы», чтобы укрепить союз между странами. Отличается слабым знанием всеобщего языка (ломаная речь), но при этом быстро учится и обладает сильным чувством чести.4. Хрюм. Виконтство на востоке Империи. В лоре игры — ключевая область, часто упоминаемая в конфликтах. Название восходит к скандинавскому эпосу: Хрюм — великан, предводитель ётунов, ведущий воинов в Рагнарёк на Нагльфаре — корабле мертвецов, построенном из ногтей покойников.5. Сорт чая в «Fire Emblem: Three Houses». Упоминается в игре во время чайных встреч. У Доротеи этот чай входит в список любимых.6. В каноне «Fire Emblem: Three Houses» у Доротеи есть эпилог, где она действительно становится автором оперы.
В каноне цвет глаз и волос Байлета действительно меняется (с тёмного на зелёный).
Игра с привычной для нас идиомой «как слон в посудной лавке», описывающей человека, который ведёт себя крайне неуклюже, неловко и неосторожно, особенно в деликатной или хрупкой ситуации, нанося ущерб или совершая ошибки из-за своей грубости и отсутствия такта.
Отсылка к притче о скорпионе и черепахе: скорпион жалит не из злобы, а по своей природе — даже понимая, что погубит и себя, и спутника. Эдельгард подчеркивает, что своими словами может ранить даже свою близкую подругу, которая ей помогает.
Первое используется для монархов, второе — для принцев и герцогов. Ошибка выглядит как намёк на более высокий статус Доротеи и потому воспринимается как грубый промах при дворе.
В оригинале — «Emperor» — что в исторических текстах могло использоваться и к мужчине-императору, и к полноправной женщине-императрице, в отличие от «Empress» — супруги императора (почётный титул без власти). Здесь «Emperor» именно как указание фактической власти в руках женщины.