— Гхрх…
Его глаза закатились, а тело тихонько подергивалось в нестерпимой агонии. Быть может, мальчишка уже потерял сознание, потерял всякую возможность здраво мыслить, и всю его голову заполонила лишь одна…
Боль.
Рури слишком хорошо знал, каково это. Не пересчитать, скольких вогнал он в подобные муки, и даже так, с сочувствием глядя на черноволосого юношу, он продолжал помнить.
Произнести. Вмешаться в нити мироздания. Осквернить устои бренного мира.
Лишь одно слово, один взмах хвостом…
«…Livyatan. Переопределение матрицы».
Но черные глаза‑бусинки продолжали неотрывно следить. Безмолвно следить за девушкой в потрепанной рясе, все еще поражаясь тому, как в таком юном возрасте она уже носила сан епископа.
«Варге определенно досталось бы за такое небрежное обращение с оружием…» — вспомнив былое, усмехнулся он про себя.
Ярко‑розовые пряди спадали ей на лицо, пока она, с трудом сдерживая дрожь, медленно протянула ладонь в сторону лежащего парня.
— Anima…
Нельзя сказать, что он не колебался. Стоило лишь искре сомнений вспыхнуть — и прошлое, как всегда, одерживало верх над здравым смыслом.
Рури услышал приближение новых шагов, и тяжесть, давившая на грудь, наконец отступила. Долго ждать не пришлось.
— Hashmal (חַשמַל)!
В то же мгновение под лунным светом блеснул сверкающий металл. Не успела серая субстанция расползтись сетью и нанести роковой удар, как хромовая жидкость облепила ее вместе с рукой епископа.
Почувствовав, как металлические отростки бережно обвивают ее, девушка смутилась и застыла в изумлении, а затем вспыхнула от негодования.
— Ленте…
— Апостол Ленте‑Сириус, — без капли упрека поправил голос за спиной.
— Господин Апостол! Зачем вы остановили меня?! — терпение лопнуло, и девушка сорвалась на крик. — Я несколько часов гналась за этим Рабису и не могу уйти без ядер души!!!
— …
Голос ответил ей не сразу. В тенях блеснули золотистые глаза, а после показались его белоснежные волосы и молодые, утонченные черты лица. Он держал в руках что‑то, отдаленно смахивающее на трость, и был одет в церковную рясу с широким рукавом, но, в отличие от похожих одеяний епископа, был облачен роскошными белыми лентами.
Апостол повел пальцем, освобождая девушку от хромовой плети. Ступив почти вплотную к едва живому телу, мужчина слегка наклонился к нему и, выдавив короткое «М‑м?», вгляделся с откровенным любопытством.
— Как ни посмотри, а он доставил тебе проблем… — прежде безупречно вежливая улыбка на миг дрогнула. — Три из пяти. Моей драгоценной ассистентке стоит потренироваться в стрельбе, к тому же…
Трость в его руках оказалась не просто тростью, а изящным хромовым скипетром, увенчанным статуей плачущей девы. От реликвии веяло леденящим холодом, но Апостол, будто по давней привычке, машинально провел пальцами по статуэтке.
— Варга‑Орион непременно отчитал бы меня за такое обращение с оружием.
Девушка тут же поправила револьвер и тщетно попыталась стереть с него следы крови. Виновато вздохнув, она покачала головой и хмуро уставилась на Апостола.
— Сэр… Прошу, разрешите мне закончить с ним.
— К твоему сожалению, Предстоятельница приказала привести его в Теократию живым. Тебе придется вылечить этого бедного юношу.
— Но!.. С каких пор мы сохраняем жизнь Рабису?! — сгоряча выпалила ассистентка.
На губах Ленте‑Сириуса проступила сдержанная, но пугающая улыбка.
— Не волнуйтесь… Его казнят в любом случае.
◇◇◇
Потеря нейронной активности. Биологические каналы недоступны.
Экстренное формирование квантовых связей…
Инициализация сознания…
Тьма надвигалась, поглощая его без остатка. Жадно, но без спешки она обволакивала каждую часть тела, стирая границы между ним и собой, пока он окончательно не растворился в ее густой, молчаливой толще.
Так пусто. Так холодно.
Запуск когнитивных функций…
Как рождественская фигура из тонкого стекла — полая внутри и звенящая от каждого дуновения, лишь одно заставляло его мыслить. Крошечное желание, как непостижимый плод, томилось в потемках его души. С самого рождения. С появления на свет.
Неправильно. Это все неправильно. Любое упоминание «души» вгрызалось в его сердце, заставляя чувствовать холод. Он был таким по своей природе — существом, которое просто не может идти по другому пути.
Именно поэтому…
Проверка целостности памяти…
Раз за разом он продолжал напоминать себе об этом. Нещадно и методично колотил в одну и ту же точку своей идентичности, нанося несуществующие раны.
Ощущение отсутствия. Ощущение холода, по иронии судьбы, являлось его единственным теплом.
Восстановление двигательных функций…
Так желал. Физически и духовно он отчаянно желал понять, постичь, дотянуться. Получить то, что все имели по праву. Видя их слезы, глаза, в которых сквозила любовь, искренний смех и улыбки.
В нем не было даже зависти.
Почему? Почему же‑почему? Утешала, внимая его решимости, несправедливо распорядилось забирать. Выпрашивала кусочек от него, лицемерно требуя выбирать.
Между человечностью…
«…й…»
Между человечностью…
«…эй…»
Между человечностью…
…
Восприятие восстановлено.
— …й? Просыпаемся!
Чья‑то рука бесцеремонно и настойчиво трясла его за плечо.
Когда его веки дрогнули в полудреме, Анастасия смягчилась и чуть отстранилась назад, старательно напуская на себя равнодушие.
Мальчишка был укрыт белой тканью, под стать церковным рясам. Никакой почтительности и никакого особого отношения — просто под рукой ничего другого не оказалось. Всю его мокрую одежду пришлось снять и высушить, а от половины и вовсе избавиться.
Образ «заключенного» довершали наручники: массивные, да еще и отлитые из свинца. В сплошном металле не было ни намека на удобство. Такие оковы широко использовала Церковь: они истощали эфир осужденного и гасили любую попытку активировать Пакт. Впрочем, прибегали к ним редко — Рабису, как правило, убивали прямо на месте.
И вот он, не издав даже звука, приоткрыл глаза с вымученной усталостью. Трудно сказать, находился ли он в смятении или его разум уже смирился, сдавшись на волю судьбы. В его взгляде мешались вина и холодное безразличие — словно две фигуры перед ним вовсе не существовали.
Афелий очутился в салоне едущей кареты. Кожаные сидения, мягкий коврик под ногами и столик из темного дуба — не роскошные, но добротные, без показательной пышности. За окном нависало серое небо, а редкие деревья мелькали мимо и вскоре совсем исчезли, уступив место бескрайним полям.
Напротив него сидели двое. Первой он не сразу узнал розоволосую девушку. Вторым был незнакомец лет двадцати: в церковной рясе, увенчанной лентами, с белоснежными локонами и глазами цвета расплавленного золота. Его длинные рукава скрывали ладони, крепко сжимающие изящный хромовый скипетр.
Девушка безучастно смотрела в окно, но в микродвижениях ног читалось волнение. Мужчина же, играючи и с нескрываемым любопытством, рассматривал юношу. Афелий зажмурился, вздохнул и… улыбнулся в ответ. Казалось, это лишь сильнее раззадорило незнакомца.
— Тяжелые, блин… — арестант поднял кисти и бегло осмотрел свинцовые кандалы. — Меня что, переодевали? Ой, стыдно‑то как…
Только сейчас он заметил, что от прежних ран не осталось и следа, а чувствовал он себя лучше некуда — разве что мышцы глухо ныли.
— Надо же! Ни царапинки… — удивленно вздохнул мальчишка и ткнул пальцем в девушку напротив. — Это та милашка постаралась? Ох, я почти влюбился…
От этих слов она растерянно вздрогнула и тут же потупилась:
— …А? Правда?
Афелий прыснул со смеху, беловолосый священник рассмеялся следом.
Девушка явно не ожидала по отношению к себе такого бессовестного предательства и лишь тихо фыркнула, уткнувшись в подол.
— Афелий Маур, семнадцать лет, верно? — начал мужчина, вновь натянув вежливую улыбку. — Познакомься. Леди рядом со мной — Анастасия Дюрен, Епископ Церкви. А что касается меня…
Он виртуозно прижал руку к груди, расплывшись в горделивой ухмылке.
— Ленте‑Сириус, Апостол Церкви. Я бы—
— Кх! Не перебор ли чествований для жалкого Рабису?! Его все равно скоро казнят… — бестактно вмешалась Анастасия, зыркнула на пленника и презрительно скрестила руки на груди. — И да, кстати, не думай, что продлить тебе жизнь — это наша затея. Выкинешь что‑нибудь глупое, и твою хрупкую тушу закопают на месте.
— Эй, с чего бы сразу «хрупкую тушу»! — обиженно надул губы Афелий. — Не дави на больное, я, между прочим, и разрыдаться могу!
Ленте‑Сириус укоризненно покачал пальцем, пресекая их развернувшуюся драму: «Так‑так…», — а затем продолжил, не повышая голоса:
— Прошу прощения за мою ассистентку, она хотела сообщить, что любая попытка побега обернется для вас скоропостижной гибелью… — мягко пригрозил он, показательно блеснув хромовым скипетром. — Вы провели без сознания несколько суток, будучи в крайне тяжелом состоянии. Сейчас мы следуем в Город‑государство Люмен. Путь до границы с Теократией займет примерно неделю, поэтому наберитесь терпения. К дурным новостям: вас заочно приговорили к смертной казни, осталось лишь дождаться ответа от представителей Королевства.
Юноша подтянул колени к груди и, отрешенно склонив голову, подпер подбородок ладонями.
— А понятно. Ну ладненько тогда, со мной была еще зверушка такая… — он опустил скованные ладони, прикинув приблизительный размер. — Светленькая, желтоватая, с черными глазками.
— Ты серьезно?! — недоумевающе скривилась Анастасия. — Какая, черт возьми, ящерица! Собственная жизнь тебя вообще не волнует???
— О! Значит, ты в курсе, что это ящерица! — Афелий довольно покачал коленом и обратился к Апостолу. — Эй, беловолосый, Рури по любому у тебя…
— Не «беловолосый», а господин Ленте‑Сириус, юноша. — он придвинул ногой сумку и потянулся внутрь. — Так твоего питомца зовут Рури? Занятная кличка.
В его руке показалась ящерка, точно по описанию. Он аккуратно подхватил ее белыми перчатками и поднял на уровень глаз.
— Л‑е… ус‑с… Извиняй, но у меня большие проблемы с именами, лет с двенадцати еще. — мальчишка облегченно выдохнул, завидев старого друга. — Что б я без вас делал!
Апостол прищурился, всматриваясь в черные, как драгоценный жемчуг, глаза ящерицы. Зверушка странно замерла, будто глядя на него в ответ… Он уже тянулся, чтобы передать ящерицу прямо в руки, но, спохватившись из‑за оков, бережно опустил ее на сиденье рядом.
Прикусив губу и бросив короткое: «Афелий», священник дождался, пока он откликнется, оттянул одно веко пальцем и:
— Круги…
Со стороны казалось, что он искренне хотел поинтересоваться, но что‑то сдержало его, и Апостол лишь неловко пожал плечами: «Нет‑нет, ничего. Забудь».
Афелий машинально коснулся кожи лица и потер переносицу, будто пытаясь «размять» усталость. Зеркала под рукой не оказалось, но…
Темнее. Еще заметнее.
…
Это чувство изнурения невозможно спутать ни с чем другим. Будто все внутри оседает вязкой, пульсирующей мглой. Как упорно сводить воедино несоединимое — и от этого столкновения все трещит по швам, пронизывая эхом борьбы.
Алые частицы… Нет. Квантовая запутанность.
Слова эти, прежде казавшиеся случайным набором звуков, ныне обрели безупречную ясность. События, числа, вероятности: все слилось в единый поток и разом обрушилось в его сознании ослепительной вспышкой.
Истинная причина, по которой проявление Багровых Нитей безжалостно выжимало его мозг в тонкую тряпочку…
«Информация».
Связать между собой сотни, тысячи, десятки тысяч, сотни миллионов… миллиарды атомов, удержать и вообразить в голове их форму — вот почему это оказывало такую колоссальную нагрузку.
«Ограничение».
Предел обработки информации человека — около десяти бит в секунду.
…
«Если заменить… Нет. Если хотя бы часть нейронной активности…»
Открыть для себя настоящую истину чужеродных знаний. Поддаться «её» манящему очарованию. Откликнуться на «её» зов. Раствориться в «её» сладком аромате. Сделать тот выбор, который «она» так отчаянно шепчет.
Пусть даже так. Все это… Бесполезно. Бессмысленно. Безрезультатно.
Как хвататься за соломинку, как слепо верить в пустое обещание, безумно сохранять то, чья ценность недоступна, глупа и неустойчива.
«Отныне я…»
С этого момента…
Существо, лишенное тепла и света, вручило бездне кусочек себя.