ПРОЛОГ
Однажды в ночь полнолуния, когда весна приходит на смену зиме, один колдун почувствовал глубокую тоску по дням своей молодости, когда он творил свои чудеса налево и направо, когда приключения стучались в его порог. И решил колдун вновь развлечься, как в старые добрые времена. Обернулся он птицей, могучей и гордой, и взмыл в усеянные звёздами небеса.
Долго летать колдуну не пришлось, вскоре он услышал чью-то грустную песнь. Спустился он ниже к земле и увидел высокую башню, подлетел ближе и понял, что эту песню напевает девица, сидящая у самого высокого окна.
– Что же ты такую грустную песнь поёшь, милая девица? – спросил колдун, садясь на ставни в птичьем обличье.
– Горестно мне, о, птица. Мой батюшка собирается выдать меня замуж за дряхлого старика, а тот увезёт меня далеко-далеко, где я не увижу ни маменьки, ни братьев, – всхлипывала девица, утирая подступающие к глазам слёзы.
– А хочешь полететь со мной? – спросил колдун, щуря свой хитрый взгляд.
– Как же так? Не могу я вот так вот сбежать от воли батюшки, да и летать я не могу… – молвила юная красавица, но взгляд её всё же метнулся к далёкому звёздному небу.
Колдун заметил это и, без лишних слов, трижды взмахнул своим левым крылом. В окно устремились потоки ветра и ночи, закрутили девушку в урагане из чудес, после чего она в мгновение ока обратилась певчей птицей.
– Теперь ты тоже можешь летать, так лети же со мной! – чародей гордо расправил крылья и устремился ввысь.
Переполненная восторгом девица пару раз взмахнула крылышками, пару раз попрыгала на своих птичьих лапках, после чего полетела вслед за могучей птицей, не оглядываясь назад.
Так и кружились они в ночной тьме среди звёзд в своём птичьем танце, видимые только полной Луне. Окрылённая девушка теперь пела беззаботную песнь о вольном ветре и бескрайнем небе, совсем позабыв обо всех своих земных проблемах.
– Что скажешь, милая девица, обретя крылья, станешь теперь моей невестой? – спросил чародей, сверкая своими хищными глазами.
– Стану! – не задумываясь, ответила певчая птичка.
И в тот же миг в ночной выси сделал колдун её своей.
Как только проснулся новый День, нашли девицу в её комнате, лежащую на усыпанном перьями полу. И всё бы это оказалось сном, если бы не по дням, а по часам под её сердцем не росло колдовское дитя. Не могла скрыть этого девица, и её отец быстро прознал о грехе его дочери. Ни одна гроза или шторм не были страшнее его яростного гнева.
– Коль у тебя такая птичья натура, так и живи по-птичьи, подвластная только небу и ветру! – прогнал отец свою дочь прочь, вручив ей только корзину с её посеревшими перьями.
Бедной наивной девушке больше ничего не оставалось, кроме как пойти в лес, горестно плача и вымаливая прощения у отца, у небес, у гордой птицы, лишь бы всё это оказалось страшным сном. А неизвестное дитя в её чреве росло. И в полночь, когда в зените возвышался бледный лик Луны, девица родила своё птичье дитя. Но не похоже оно было ни на сына, ни на дочь. Ни младенец, ни птенец. На смуглом личике торчал клюв, из маленького тельца росли кривые птичьи ноги, а на новый мир смотрели большие чёрные глаза.
Девица ахнула и в ужасе едва не бросила ребёнка оземь. Но её материнское сердце не могло вот так лишить жизни колдовское творение. Положила никудышная мать своё дитя в корзину с перьями, да и оставила под деревом, где гнездились сойки. Вытирая слёзы сожалений, собиралась она исчезнуть восвояси, но к ней явилась сама Ночь…
– Ночь? А как это Ночь может “явиться”? – спросила маленькая девочка, перебив рассказ отца, и тут же начала оглядывать тени леса за светом костра и всматриваться в пасмурное небо.
Неожиданное прерывание сказки заставило её отца и трёх её старших братьев обернуться к девочке, хлопающей любопытными глазами. Повисла тишина, нарушаемая лишь шелестом осенней листвы на макушках осин и дубов и треском веток, недавно подброшенных в рыжее пламя. Семья охотника любила устраивать такие посиделки после удачной охоты. В такие ночи у костра всегда рассказывались самые удивительные сказки и истории.
Немного опешивший от вопроса дочери старик прочистил горло, вновь повернулся к огню и почесал рыжую бороду с редкими сединами.
– Ну как же? Так же, как и День от рассвета до заката наблюдает за всем, что происходит на земле, – попытался объяснить отец понятные ему истины, на что девочка лишь кивнула, но на её лице вопросов не уменьшилось.
– Балда, – цыкнул средний брат, скрестив руки на груди, явно недовольный тем, что рассказ прервали, – Тебе сколько раз маменька рассказывала о том, как устроен мир? А ты всё опять просвистела!
– А вот и не просвистела! – возмутилась младшая сестра. Её часто пугали братья, что, если она будет свистеть, черти украдут у неё и дом и родных, из-за чего она раньше плакала от страха.
– Хватит вам двоим! – вмешался старший брат, останавливая назревающую ссору, – Не мешайте. Я хочу дослушать историю.
После слов старшего брата все затихли и повернулись к старику, ожидая продолжения его сказки. Старик одобрительно кивнул своему старшему сыну, после чего его взгляд надолго задержался на одной точке, где-то в сердцевине костра, вспоминая, на чём он остановился.
Из ночной тьмы под светом луны явилась к никудышной матери сама Ночь.
– О, нелюбимая невеста с птичьим сердцем, неужели в тебе так же не нашлось любви для твоего дитя? – шепчет ей Ночь, утирая с её щёк горькие слёзы.
– Но как я могу любить это колдовское создание? – жалобно спрашивает девица, – Я не смогу подарить ему ни ласки, ни тепла. Так пусть о нём заботятся другие птицы!
Ночь вздохнула туманным дыханием, окутав несчастную девицу своей звёздной мантией.
– Коль не ждёт тебя твоя семья, и нет в тебе любви к этому дитя, то быть тебе кукушкой и бесцельно летать в лесах! – сказала Ночь и тогда обратила она девицу в серую птицу, и та тут же улетела восвояси.
Подошла Ночь к брошенной корзинке, где плакало создание колдовское, прося материнского тепла.
– Остался ты совсем один, о, творение вольных желаний и греха. До конца времён своих ты будешь скитальцем между птицами и людьми, между Днём и Ночью. Но не бойся. Как и любое создание, рождённое под взором Луны, ты всегда будешь моим возлюбленным дитя.
Из пуха перьев, что лежали в корзине, Ночь соткала полотно, в которое укутала мёрзнущую малютку. Из корзины она сотворила древо с закручивающимися ветвями, отломав ветвь которого, получился посох. Там, куда она склоняла свой взор, под лунным светом росла сияющая трава, осветившая весь ночной лес. Ночь собрала одну травинку, и вокруг её стебля и корней вырос хрустальный фонарь, озаряющий тьму звёздным светом.
– Теперь ты не замёрзнешь и никогда не потеряешься во тьме, – прошептала Ночь и надела фонарь на изогнутый посох, оставляя его рядом с укутанным птичьим дитя, – Теперь ты принадлежишь только себе и свободен от судьбы людей и птиц.
Росшее по часам дитя птиц с первыми лучами Солнца сделало свои первые шаги. И с тех пор бродит оно по лесам в своём вечном странствии, поглядывая на людские селения, но всегда оставаясь в лесной тени…
– Постой! Так дитя птиц прямо сейчас может быть где-то рядом?! – встрепенулась девочка, подпрыгнув с места от этой мысли и оглядывая широко раскрытыми глазами окрестный лес.
Двое старших братьев прыснули и со смехом задрали головы к небу, только младший из них молчал, потому что был занят завязыванием узлов для ловушек, но и тот не сдержал ухмылки.
– О, и не одно! Их сотни! – средний брат зловеще обвёл руками тёмный ночной лес, – Сотни грешных душ, что бродят по лесам, насвистывая песни, похожие на птичьи…– он встал со своего поваленного бревна и с растопыренными руками у лица и широко распахнутыми глазами начал красться к девочке, – Своими чёрными глазами они ищут заплутавших путников и непослушных детей. Звёздным светом своего фонаря они заманивают их всё дальше в лес, где потом… Их находят в оврагах и ручьях с переломанными костями!
С рыком средний брат набрасывается на свою сестру, от чего та вскрикнула на подкосившихся ногах, прячась за спину отца. Старшие братья вновь засмеялись. Старик усадил свою перепуганную дочурку на колени и обнял её, похлопывая по спине. Та прижалась к нему как можно ближе, спрятав лицо в его груди.
– Ну-ну. Не слушай этих дураков. Им скоро жениться пора, а они продолжают шалить как маленькие оборванцы! – рявкнул отец на своих старших, чтобы осадить их, – Дети птиц боятся людей и никогда не показываются на виду, – попытался он успокоить свою дочурку.
– А если я увижу в лесу свет их фонарей?
– Тогда читай молитвы, – насмешливо выпалил старший брат, но после сурового взгляда отца он сжал губы и отвёл виноватый взгляд.
– Тогда ты можешь просто отвернуться. Уверен, что свет их фонарей сразу же исчезнет, – старик потрепал девочку по её рыжим волосам, собранных в тугие косички.
Девочка хлюпала носом, но уверенно кивнула, а в её взгляде появился огонёк.
– А я буду охотиться на детей птиц! И на чертей! И на говорящих полозов! И мне не будут страшны никакие создания Ночи! Как на них охотиться, папенька? – с пылкой решительностью спросила дочка, вновь сжав свои маленькие кулачки.
Братья вновь намеревались насмехаться над своей сестрой, но первым посмеялся старик, и его смех был мягким и тёплым.
– Вот это моя дочь! – он одобрительно похлопал её по плечу, – Но для начала научись обычные ловушки ставить, а потом уже охоться на невиданных зверей.
Больше в ту ночь не было историй про детей птиц. После старика свои истории начал рассказывать старший брат. Что-то о речных русалках. Но это было настолько похабно и неинтересно, что даже средний брат скривился, слушая всё это. На некоторых подробностях старику пришлось отвесить старшему сыну подзатыльник, чтобы он не выражался при младших детях. Постепенно все шорохи утихли, пламя костра стало тусклее, а семья охотника легла спать.
Поняв, что ничего интересного этой ночью уже не произойдёт, непрошеный слушатель аккуратно спустился с верхушки ветвистой липы, стараясь не создавать лишнего шума, чтобы случайно не разбудить людей. Приподнимая подол своей мантии, он направился дальше в лес, продолжая свой вечный путь, освещаемый светом фонаря, незримого для человеческих глаз.