Конрад
Солнце уже село, так что коридоры замка успели опустеть, хотя после лихорадочного приступа графини люди будто бы намеренно стали прятаться из виду. И эта тишина… Это не та тишина, когда все, кто бодрствовал днём, ложатся спать. Не та тишина, наступающая во время траура, когда любые слова излишни. У тишины, пропитавшей Фалькеннест, были глаза и уши. Я просто не мог отделаться от чувства, что меня видят сквозь стены, что все они следят за каждым моим шагом, ожидая, что же теперь я буду делать.
Последние несколько дней облака не сходили с небосвода, будто бы подыгрывая всеобщему гнетущему настроению. Из-за серости неба сумерки гораздо раньше поглощали коридоры. Приходилось жечь ещё больше конопляного масла для ламп и свечей, хотя сейчас был последний месяц лета, и, если бы не облака, свет бы не пригождался до самой ночи. Не то чтобы у меня возникли бы трудности пройти по родному замку хоть с закрытыми глазами, но Айвар упёрся как догматичный старик. Сейчас каменные пол и стены первого этажа освещал зеркальный фонарь с восковой свечкой, который он нёс в руке, идя рядом со мной. Наши шаги эхом раздавались по гладкому камню.
Айвар был одним из моих личных стражников и моим учителем по фехтованию и стрельбе, не годился в отцы, но был значительно старше. Вокруг его глаз уже были видны проступившие морщины. Но за эти дни они стали ещё заметнее. Складывалось такое впечатление, что он зажёг фонарь не чтобы отогнать густые сумерки, а ради собственного спокойствия. Он никогда не был разговорчивым, но сейчас его молчание было подобно окружающей тишине – слушающее и наблюдающее. Это отражалось в его серых глазах, напряжённо осматривавших непроницаемые для его фонаря углы. Ему было не по себе. Хотя он утверждал, что не верит во всю эту “чушь”. Ага, конечно.
Благо звуков стало чуть больше, когда мы с ним пересекали маленький внутренний дворик замка, окружённый прямоугольной колоннадой, в центре которого лет сто назад один талантливый скульптор с юга установил фонтан. Он был с двумя чашами и статуей женщины на вершине, застывшей в танце вокруг материи, похожей то ли на шёлк, то ли на воду. Прикрыта была только нижнюю часть её тела. Чаши были выполнены в форме широко раскрытых бутонов. Мой дед, покойный граф, уверял меня, что это был подарок для его матери от этого скульптора. Но я сильно сомневался, что у прабабушки в молодости был нос ото лба, тонкие губы и высокие скулы, характерные для жителей далёких южных земель. Но сейчас я был благодарен этому чужеземному произведению искусства за то, что его журчание и прохлада были нитью, связывающей весь Фалькеннест с реальностью, где вода и время продолжали течь.
По ту сторону внутреннего дворика за колоннадой были дубовые двери, ведущие в Большой зал. Сейчас граф ужинал со своими вельможами. И даже оттуда, где всегда был шум, смех и громкая речь, не было слышно ни звука…
Мои шаги остановились перед громадой из старого дерева и почерневшего металла, имитирующего лозы плюща. Мои руки сжались до жгучей боли. Ещё с мгновение я слушал шум мирно стекающей воды, после чего вобрал в грудь побольше воздуха и расправил плечи.
– Жди здесь, – приказал я Айвару, после чего мои ладони легли на двери.
Железные петли застонали от движения такой тяжести. Большой зал был освещён оранжевым светом железных люстр под потолком и мерцанием пламени в камине у левой стены. По сравнению с остальным замком, здесь было жарко и душно. Все вельможи, сидевшие за длинными накрытыми и заставленными едой столами, в миг перестали перешёптываться. Некоторые из них привстали в знак тревожного уважения, другие лишь уставились на меня или переглядывались между собой.
Граф Герхард фон Фалькенрейн сидел во главе зала за столом, где пустовало ещё четыре кресла. Его рука держала нож, занесённый над жареной утиной тушкой, но при виде меня он замер, а его пальцы сжали рукоять. Чем ближе я к нему подходил, тем глубже становились тени на его лице. Но он продолжал смотреть куда-то сквозь меня. От этого во мне вновь вспыхнули обида и ярость, которые я так старательно пытался затушить по пути сюда.
Это всё было настолько нелепо, что мне хотелось кричать, схватившись за голову. Лишь на мгновение я посмотрел за спину графа, где на дальней стене зала висел гобелен с фамильным гербом рода Фалькенрейн – сокол с ореолом солнца, атакующий полоза с чёрной короной. Подумать только, за несколько дней вся моя жизнь перевернулась с ног на голову, а мой отец не мог смотреть мне в глаза! И всё это из-за слов моей матери, сказанных в бреду!
Таиса фон Фалькенрейн, прекрасная супруга и мать детей правителя графства Шветдайн, ещё несколько лун назад слегла с лихорадкой. Болезнь сильно ослабила графиню. За её жизнь боролись лучшие лекари окрестных земель, и даже были приглашены известные врачеватели с востока. Но все как один говорили, что ей осталось недолго. И во время самого тяжёлого приступа несколько дней назад матушка почувствовала, что покидает этот свет, и на смертном одре решила исповедаться. Она сказала, что я – Конрад фон Фалькенрейн – не сын своего отца. Она сказала, что в прошлом, когда она только стала графиней, в одну ночь к ней из Вергорья пришёл чёрт, схватил и поволок по ночному небу в земли, где не ступала нога человека. Там он надругался над ней. А на следующее утро она узнала, что беременна мной. Она сказала, что этот секрет мучил её все эти годы, и сейчас, когда смерть уже стояла у её кровати, матушка попросила её простить. Но, по-видимому, сама смерть, услышав всё ею сказанное, решила, что час графини ещё не настал, и Таиса должна была ответить за все эти слова. Лихорадка отступила, и матушка выжила. Но на этот раз к кровати её приковал жар от осознания того, какой бред она наговорила.
С тех пор в замке поселился шёпот и эта глазастая тишина. Все подданные и приближённые сразу же приняли всё сказанное графиней на веру, хотя никто не решался произнести это вслух. Никто, в том числе и мой отец. Граф с того дня избегал любой встречи со мной. Да весь Шветдайн перешёптывался о юном лорде-бастарде, который всю свою жизнь скрывал своё истинное я, чтобы потом наслать на эти земли проклятья. Бред! Единственный, кого тут невзначай прокляли, был я! Всю свою жизнь я жил целью стать следующим графом, ведь я – единственный сын и наследник! А теперь мой долг по праву рождения считают коварным замыслом чертового ублюдка.
Мои шаги раздавались по камню Большого зала, сопровождаемые потрескиванием пламени. Пара стражников, стоявших по эту сторону прохода, закрыли за мной двери. Сколько бы ближе я не становился, граф продолжал смотреть в какую-то неопределённую точку.
«Да как ты можешь?! Ты знаешь меня всю мою жизнь! У нас с тобой похожие черты лица, походка, хватка, да даже одинаковые голубые глаза!!!» – кричали мои мысли.
– Милорд! – мне отчаянно хотелось сразу же назвать его отцом, но этикет подобного не позволял.
Как и время не позволяло тратить его на такую несправедливость…
От черноты северных морей до лазури южных, от неизведанных лесов на западе до бескрайних степей на востоке раскинуты людские земли. Так получилось, что за всю историю в этих краях всегда было много феодалов, стремящихся к власти и могуществу своего собственного герба. Поэтому сражения за соседние владения не были чем-то редким. Но война всегда оставалась войной. Вот и сейчас карта мира меняла свои очертания из-за военного похода, возникшего в союзе северо-восточного княжества Варна и наших соседей – графства Древен. Совместными силами они достигли необычайных успехов в восточном направлении, сжигая одно чужое знамя за другим. Мы думали, что их армии так и продолжат двигаться в направлении рассвета, но не так давно на западных границах Древена заметили военные лагеря.
Объявления войны не было. Тем более у Шветдайна с Древеном были торговые соглашения, и его правитель приходился зятем графу Герхарду. Но кто станет о таком объявлять, если можно напасть внезапно? Отец уже начал приготовления к возможному вторжению, а я должен был участвовать в сражении и готовил с командирами наши стратегии. Но слова матушки будто бы парализовали всех, заставили забыть об этой угрозе.
Мои ноги остановились у графского стола.
– Милорд, – твёрже повторил я, вставая в стойку со сложенными за спиной руками, – Я не могу больше молчать о том, что происходит в Фалькеннесте. Весь замок словно под наваждением, а у наших восточных границ всё так же продолжают загораться военные костры. Но чем же мы все занимаемся? Голова каждого сидящего в этом зале занята бессмысленными рассуждениями о том, являемся ли мы с вами одной крови!
Я не отводил от него взгляда, но мне это не мешало видеть и слышать гулкие шорохи за столами вельмож. Я был готов поклясться, что их глаза заблестели, желая увидеть то, как на мои упрёки ответит Герхард. Жажда зрелищ всегда присутствовала во взглядах придворных, но я всегда считал её простой человеческой прихотью. Но теперь, когда их глаза пожирали именно меня, я невольно сжался, а в душе появилось чувство мерзости. А ведь большинство из них знали меня чуть ли не с пелёнок.
Граф шумно выдохнул, положил нож на накрытый стол и откинулся на своё резное кресло, обитое красной кожей. Его пальцы сомкнулись в сложный замок под бородой.
– Бессмысленные рассуждения, – сухо повторил он, – Я так понимаю, ты считаешь всё сказанное твоей матушкой какой-то извращённой шуткой и не более? – он приподнял бровь, а на лице застыла каменная маска равнодушия.
Глаза графа наконец встретились с моими, но я не мог в них ничего прочесть. Его выдавали разве что проступившие мышцы на шее и не сходящие мешки под глазами.
– Вот именно, ОТЕЦ, – последнее слово я намеренно выделил, – Какая-то извращённая шутка одной из тварей Ночи, которая много лет назад наговорила молодой графине чуши, что под сердцем она носит не вашего ребёнка, и не более. С этих тварей станется. Что ж, его шутка удалась, пускай и спустя почти двадцать лет, – я невесело усмехнулся.
После моих слов последовала волна более громких перешёптываний. Кто-то из вельмож открыто возмущался, кто-то начинал свои рассуждения. А кто-то просто в разные стороны мотал головой, желая уловить всё, что начало происходить в Большом зале. Прям как простой люд на рыночной площади…
Граф молчал. Я продолжил:
– Неужели лишь я осознаю абсурдность всех этих лихорадочных слов? Вы, милорд, знаете меня столько же, сколько я дышу. Во мне нет и никогда не было проявлений грязной крови. Мы с вами будто две капли воды, различимые только временем.
Я сделал паузу, наблюдая за тем, как у него дрогнул кадык и напряглись плечи, но он и дальше предпочёл молчание. В моих венах начала закипать кровь.
– Так почему же вы… – я неопределённо махнул рукой в зал, – Вы все без толики сомнений поверили в то, что я – не ваш сын?!
И всё же я сорвался на крик, после которого в Большом зале звучало лишь шипение огня в камине. Глаза отца расширились, после чего его лицо стало только мрачнее, а руки легли на подлокотники, сдавив их мозолистыми пальцами. Впервые за эти дни он начал разглядывать меня. Это длилось достаточно долго, чтобы в зале вновь послышались шорохи и трусливый шёпот.
–Конрад, – наконец граф заговорил, – Ты настолько считаешь меня глупцом, думая, что я поверил во всё, что тогда сказала твоя мать? У неё была горячка и она много чего наговорила, – взвешенно произнёс он.
– Ну так почему же вы с той ночи избегаете её и меня? – мой вопрос прозвучал тише, чем мне того хотелось.
Мне было больно произносить эти слова, но это было правдой. После того, как у графини закончился приступ, отец захотел поговорить с ней наедине. Но он не задержался в её покоях. Выйдя с побелевшим лицом, граф более не навещал свою супругу.
Герхард сжал губы. Он не мог этого отрицать. Его глаза соскользнул с меня к огню в камине, который отражался оранжевыми искорками у его зрачков. Было ли ему стыдно? Если да, то за что именно?
– Ты прав, – внезапно признался он с хрипотцой в голосе, – Я действительно не хочу всматриваться в тебя, боясь найти то, что могло бы подтвердить слова Таисы, – отец сказал это так тихо, что только я мог его услышать.
И вновь вокруг повисла тишина. Я хотел достать из него эти слова, но в действительности это оказалось сравнимо с ударом ножа в грудь. У меня сбилось дыхание. Сердце болезненно билось о рёбра, и эхо его ударов отдавалось по всем костям. В душе раздавался крик боли и отчаяния. В уголке сознания забилась мысль, что самое время проснуться.
«Ну почему? Что я сделал для того, чтобы вы так легко сомневались во мне?» – отчаянно хотелось мне спросить у него, но я не стал.
Пришлось сделать шумный глубокий вздох, чтобы утихомирить бурю внутри. Нужно было это закончить. С меня было достаточно этого абсурдного безумия.
– Меня огорчают ваши слова. Но, если всё действительно так, тогда я обязан доказать вам свою верность и преданность роду Фалькенрейн и графству Шветдайн, независимо от того, одной мы крови или нет, – собрав всю свою волю, я повернулся в зал и окинул всех присутствующих взглядом, – Если все вы здесь думаете, что я – сын чёрта, значит я перейду реку Мород, найду своего так называемого “настоящего отца” и принесу вам его паршивую рогатую голову!
Каменные стены сотряс поднявшийся гул голосов, послышались вздохи и ропот, сопровождаемые внезапным шипением огня в камине. Но всеобщее удивление прервал скрежет дерева о камень пола. Резко встав на ноги, граф шумно оттолкнул стул, хотя дубовый массив так просто не поддавался движению. Холодная маска спокойствия треснула, и его лицо исказилось от удивления и родительского гнева. Но вот в глазах был лишь страх. Он возвышался над столом, оперев на него руки.
– Конрад, – твёрдо произнёс он, но прозвучало это больше как мольба, чем предупреждение.
И снова на затворках сознания зашевелились мысли сомнений. Я стиснул зубы. Что если безумие моей матушки перепало и на меня, и я не понимаю, что говорю? Что если всё это – бравады юноши, который вместо усердного труда собирался ринуться неизвестно куда, чтобы убить несуществующего дракона и забрать его сокровища? Одним словом –мальчишество.
Но я вновь утопил эти мысли в своём внутреннем колодце. Нет, у меня ушёл не один день, чтобы всё хорошенько обдумать. Я знал, что собираюсь делать. Я был к этому готов.
– Отец, – я повторил его тон, – Мы оба знаем, что нам некогда сомневаться в нашем родстве. Сейчас мы должны быть как никогда едины. Даже если вы прямо сейчас развеете свои сомнения, люди уже не забудут этого. Я не собираюсь до конца дней выслушивать слухи и перешёптывания о моей “грязной” крови, – мой взгляд скосился на вельмож, что не переставали трепать свои длинные языки, пускай и совсем неслышно.
Не то что бы я хоть когда-то недолюбливал приближённых своего отца, но чем старше я становился, тем чётче намечалась цель: после принятия правления заменить весь внутренний круг вассалов Шветдайна. Мне не нужны при дворе мужчины, что до конца моей жизни будут припоминать мне этот день. Ведь я этот день тоже никогда не забуду.
– Раз наших подданных не убеждает сама нелепость всего сейчас происходящего в замке, то я принесу им доказательство. И я закончу это недоразумение до того, как ты успеешь собрать своё войско.
Я повернулся к высоким стеклянным окнам, занимавшим всю правую стену зала. Будто бы слыша наш разговор, облака расступились, и впервые за все эти ночи открылось тёмное небо с мелькающими звёздами. А главное – мглу озарил белый свет Луны. Сегодня она предстала в обличие растущего серпа.
Прозвучал шумный выдох. Мой отец выпрямился и опустил руки вдоль тела, после чего также повернулся к окнам, но он смотрел не в небо, а на открывающие вид земель вокруг замка с высоты холма, на котором был построен Фалькеннест. Граф поморщил нос как делал всегда, когда думал о чём-то неприятном ему. В ночной темноте виднелись огоньки зажжённых очагов в окнах города, стоявшего ниже по холму.
– Как ты и сказал, у нас есть гораздо более важные дела, чем сомнения и недомолвки, – вслух рассуждал он, продолжая наблюдать, как из-за облаков выглядывает растущий полумесяц, – Но ты пришёл сегодня ко мне, говоря, что желаешь отправиться в проклятые земли, где людям не рады, в столь неподходящее время?
В его голосе слышалась издёвка. Да, мои слова имели противоречия, однако, мой отец не мог знать всей важности принятого мною решения. Не мог понять, насколько это было важно для меня.
– Милорд, – я не хотел, чтобы в данный миг он видел во мне только ребёнка, – Моя мать тронулась умок от осознания, что она наговорила. То, что тогда сотворило то нечестивое исчадие – недопустимо. Не с родом Фалькенрейнов! Оно и по сей день продолжает дышать, оставаясь безнаказанным. Как люди будут идти за мной, если будут знать, что я не способен отстоять ни честь своей матушки, ни свою собственную?
И это было правдой. Народ Шветдайна был крайне суеверен. Мы были последними землями, кого река Мород разделяла с краями, куда ещё не ступала нога человека. С лесами и горами, где среди теней деревьев существовало то, что не способен ни один разум вообразить. С той роковой ночи я не покидал внешних стен замка, но и того, что происходило здесь, было достаточно, чтобы принять неприглядную правду – люди начали меня боятся, как создание Ночи. Как бы я не желал остаться помогать отцу, ничего не получится, если наши подданные продолжат верить в эти бредни. Я был обязан очистить свою честь ради моего рода и моих земель. И граф это тоже понимал.
Он снова шумно вздохнул и вернулся в своё кресло, облокотившись на него и посмотрев на меня усталым взглядом. Его это всё тоже изматывало. Но он ничего с этим не делал. Наконец, растерев морщины на лбу шершавой ладонью, отец продолжил:
– Конрад, это не просто охота или какое-нибудь приключение. Ты говоришь о походе в другой мир, откуда живыми не возвращаются.
– Я знаю, милорд.
– А с чего ты вообще взял, что сможешь найти того рогатого ублюдка спустя столько лет? Каждого оленя будешь опрашивать? И сколько лун у тебя на это уйдёт? – намеренно надменно спрашивал он, вызывая подсмеивания со столов вельмож.
Это было испытание моей уверенности. Мне нельзя было вот так неопределённо исчезнуть в тех проклятых лесах, поэтому он ждал от меня обещания. Моей цели. Я указал ладонью на растущий полумесяц.
– Дай мне время до ночи, когда взойдёт стареющий полумесяц, – я продолжал неотрывно смотреть на него, – К стареющему серпу я принесу доказательство своего достоинства к твоему трону. И мы закончим эту историю.
Зал вновь загудел в неразборчивом гуле. От растущего полумесяца до стареющего всего двадцать дней. Кажется, что этот срок слишком мал чтобы найти след того, кто единожды появился и исчез почти двадцать лет назад. Но я немало размышлял, как такое можно совершить, и нашёл решение. К тому же, больше двадцати дней я бы просить не смел. Граф провёл рукой по лицу, после чего снова посмотрел на беспокойное пламя в камине. Его ладонь застыла на бороде, а морщины вокруг глаз, численность которых знатно увеличилось, стали ещё глубже.
– А если я прикажу тебе этого не делать?
– Тогда этот кошмар точно никогда не закончится, – откровенно ответил я.
И снова молчание. Прошло немало времени прежде чем отец как будто бы от боли зажмурился, после чего медленно повернулся ко мне.
– Я не имею права тебе препятствовать в твоём стремлении очистить своё имя и имя Таисы. Но знай: после ночи стареющего полумесяца я не стану тебя дожидаться.
Эти слова были произнесены с холодной твёрдостью, но этого было достаточно. Не одобрение, но принятие. Неплохо. А остальное не имело значения. Я решительно кивнул.
– Тогда я не смею более тратить время. За сим разрешите откланяться, милорд, – я сделал неглубокий поклон в знак признательности и, не дожидаясь его ответа, направился к входным дверям.
Стоило мне повернуться к графу спиной, как воздух в зале взвыл от шквала голосов, возмущающихся и вопрошающих, но ни один из них не был обращён ко мне. Последнее, что я услышал, выходя за тяжёлые двери, это приказ “Молчать!”, а затем наступила тишина. Но эта тишина всё также продолжала смотреть на меня, слушая учащённое биение моего сердца.
Айвар, как и было приказано, ждал меня у входа, свеча в его зеркальном фонаре весьма подтаяла. Похоже, прошло гораздо больше времени, чем это ощущалось. К Айвару присоединился Виллем – мой второй личный стражник и боевой товарищ. Он был всего на пару лет старше меня, но с тех пор, как его приставили мне как партнёра по фехтованию, я считал его своим хорошим другом. Пожалуй, Виллем был один из тех немногих, чей взгляд после слов графини не стал прятаться от меня или косись со стороны. За это я был ему безмерно благодарен. Но вот за что я “спасибо” никогда бы не сказал, так это за его бесцеремонность…
Стоило дверям Большого зала закрыться за мной и всем голосам там стихнуть, как Вилл вытаращил на меня его карие глаза и подошёл ближе с таким видом, будто собирался порвать меня на куски.
– Ваша светлость, вы рехнулись? – шипя, произнёс он.
Тут уже у меня глаза стали шире.
– А кто тебе позволил так борзо со мной разговаривать? – бурлящий гнев, который я так старательно держал поглубже, от такой наглости рвался наружу.
Без преувеличений, мой разум заполонило навязчивое желание затеять драку. Благо Айвар предупредительно прочистил горло, что вернуло меня в действительность. Но этот болтливый дурень не унимался.
– Конрад, хочешь сказать, что я эти дни собирал для тебя походные снаряжения и припасы, потому что ты додумался охотиться на чертей в Вергорье?! – яростным шёпотом продолжил он, – И когда ты собирался рассказать нам о своём замысле? Или ты решил ломануться туда один?!
– Виллем, – предупреждающе позвал я, – Именно. Один.
После этих слов даже Айвар посмотрел на меня с нескрываемым беспокойством с долей злости. Пару дней назад я приказал Виллему подготовить для меня всё необходимое в пеший поход, а также тайком попросить одну их кухарок заготовить припасы. И я попросил сделать всё это от его имени, чтобы мой замысел заранее не вызывал лишних вопросов. Ему самому я сказал, что хочу вместе с охотниками более подробно исследовать лесные территории у границ Древена. Тогда он мне безоговорочно поверил. Я понимал, что после услышанного за дверьми, а они с Айваром явно всё слышали, Вилл будет зол на меня. Но такое обращение с его стороны всё равно было недопустимо. Я глубоко вздохнул, вбирая в лёгкие ночную влагу и успокаивая разгорячившуюся кровь.
– Я не собираюсь с тобой ссориться по этому поводу. Но не смей меня упрекать или пытаться переубедить, – со сдержанной твёрдостью сказал я, после чего повернулся к Айвару, – Ты тоже.
После сказанного, мои ноги двинулись через внутренний дворик. Айвар сразу же пошёл следом по левую сторону от меня, освещая гранитные плиты тропинки, между которыми росла зелёная трава. За спиной послышалось гортанное рычание, после которого Вилл нагнал нас и следовал за мной уже по правую сторону.
– А Холле ты тоже ничего не сказал? Ты хоть раз говорил с ней после случившегося? – Виллем говорил тихо, но так, чтобы перебить шум наших шагов и журчание воды в фонтане, – Знаешь, вот чью ярость ты точно не сможешь заткнуть, так это её.
Упоминание Холле, так ещё и с угрозами, заставили меня остановиться. Мне стоило немалых усилий, чтобы обратить пламя в венах в лёд. Жаль, что спокойствие не было моей врождённой чертой. Но я смог побороть и эту вспышку, после чего медленно обернулся к своему другу.
– Ты. Cкажи конюхам, пока они не уснули, чтобы мой конь был готов к рассвету. И, пока сам не лёг спать, занеси в мои покои заготовленные припасы и снаряжение.
От приказа у Вилла отпала нижняя челюсть. Ему многое хотелось мне сказать, очень многое. Но он всё-таки сдержался, сжав зубы до проступивших желваков.
– Есть, – гневно отчеканил он.
Я проследил за тем, как его фигура в кожаных доспехах скрылась за одним из поворотов коридора замка, после чего разрешил себе шумно выдохнуть. Виллем явно был далеко не единственным, кто сегодня ночью собирался меня упрекать. Но это тоже было не важно.
Вскоре свет зеркального фонаря осветил проход на винтовую лестницу, предусмотрительно освещённую масляными лампами. Каменный пол первого этажа сменило деревянное покрытие второго. Если серые стены внизу были завешаны цветными гобеленами с местными или чужеземными историями, то все стены на втором этаже были белёными. В их нишах встречались панели из груши, где лучшие резчики по дереву изобразили красивейшие пейзажи графства. Я невольно ощутил некий покой. По сравнению с тяжёлыми серыми сводами, здесь я ощущал уют, отчего мне лишь эту часть Фалькеннеста хотелось называть своим домом. Хотя, возможно, это потому, что здесь была моя спальня и покои моих сестёр, где мы и провели почти всё своё детство.
Наконец, я дошёл до хорошо знаковой мне двери. Повернувшись к Айвару, всё это время молча наблюдавшего за мной. Я кивнул, отпуская его, после чего вошёл в свои покои.
Как только я остался наедине с самим собой, мои ноги подвели меня к кровати, после чего моё тело рухнуло на перину, вызывая жалобный скрип мебели. Туловище перекатилось и легло на спину, взгляд упёрся в балки потолка. Скользя по длине дерева, глаза перешли к разглядыванию стены у изголовья кровати. Там висел лакированный щит с гербом рода. Это был подарок отца на моё шестилетие. Сам щит травянисто-зелёный. Сокол с ореолом солнца, атакующий полоза с чёрной короной…
Любопытно. Насколько гостям из далёких восточных или южных земель всё происходящее в этом замке может показаться ересью? Многие торговцы оттуда удивляются предрассудкам и духовенству среди северо-западных народов, в особенности в землях Шветдайна. Им кажется странным и забавным, что люди здесь до сих пор верят в сказки о диковинных зверях, верят в чертей, домовых хранителей и духов лесов и озёр. И не просто верят, а уверены в их существовании. Когда-то мне и самому казалось, что странно быть уверенным в том, чего ты никогда не видел. Мне всё моё детство казалось, что наш край болезненно переполнен всевозможными сказаниями. О колдунах, что в обличиях медведей водят хороводы в летнее солнцестояние и похищают невест. О маленьких пушистых созданиях с большими носами и босыми ногами, что одеваются в листья лопуха и любят всё сладкое и блестящее. О деревьях, что в последнюю летнюю луну начинают свой путь на юг, где плодородная земля сможет их прокормить. И множество, бесчисленное множество других историй. У меня тогда складывалось ощущение, что даже у пыли, что попадает в глаза при верховой езде, наверняка найдётся в народных рассказах свой дух, который из вредности это делает.
И у Фалькенрейнов тоже есть своя легенда. Говорят, триста лет тому назад вместо полей и лесов в этих краях были лишь болота, которыми правил змеиный царь Палус. Но однажды сюда пришёл рыцарь, именуемый Соколом. Сокол искал новый дом для своего странствующего народа, и, за неимением лучшего, решился сразить Палуса и завоевать эти земли. Как только отрубленная голова царя-полоза коснулась земли, заклятье спало. Топкие земли болот стали плодородными долинами, где народ Сокола обрёл новый дом. С тех пор существует графство Шветдайн, а на холме, где пал Палус, был возведён Фалькеннест – родовое гнездо всех соколов рода Фалькенрейн.
Сказка, и только. Как и многие истории, которые так любили слушать и рассказывать местные. Но вот только все они были правдивы. Да, знатно приукрашены и со стёртыми деталями, но все эти истории для Шветдайна были столь же реальны, как и летописи или повести, написанные монахами в их кельях. И всё дело в Вергорье.
Мои глаза наконец оторвались от созерцания фамильного герба на щите, после чего я сел на кровать и взглянул на свою комнату, в арочное окно которой не проникал свет того самого растущего полумесяца. Дубовый письменный стол, кресло, несколько сундуков, несколько ковров, закрытый очаг в углу, служивший для отопления зимой и украшенный узорчатой керамикой. Цветная плитка в темноте утрачивала какие-либо оттенки, кроме серого, но во мраке узоры будто бы начинали танцевать. Я отвернулся. В моей жизни и так хватало невиданных “чудес”. Встав на ноги, я подошёл к застеклённой раме окна. Ночное небо окончательно прояснилось, и Луна, которую отсюда не было видно, бросала свой призрачный свет на мили вокруг. Замок находился не в самом сердце графства, но на достаточном отдалении от западной границы. Однако, сейчас мне казалось, что я отсюда могу увидеть долину реки, где чёрной змеёй среди низин петляла Мород.
Эта река была чертой, перейдя которую, любой осмелившийся входил в Запретный Верг – непроходимые леса и скалы, где по сей день продолжали существовать создания Ночи. А те земли, что простирались за Вергом, люди называли Вергорьем. Говорят, войдя однажды в Верг, ты можешь ничего не найти и не почувствовать, и вновь вернуться на эту сторону реки. Но по ту сторону тебя уже учуяли, и они обязательно тебя найдут.
В детстве я не придавал значения подобным страшилкам. Чего только взрослые не придумают, чтобы их чадо не совалось туда, куда не следует. Мне даже казалось глупым, что ни один феодал не решался забрать себе такие обширные земли. Удивительно, но будучи ребёнком я отказывался верить в какие-либо сказки. Я был убеждён, что если я чего-то не видел собственными глазами, то этого не существует. И кого я не спрашивал – никто не мог доказать мне обратного. Все лишь пересказывали одни и те же легенды.
Мои убеждения держались прочнее железа, пока их не разгромил шторм. У шторма было имя – Холле.
Одним днём, когда на западных территориях графства начались охотничьи игры, она уговорила меня пойти на пограничные территории чтобы что-то мне показать. Холле тогда поспорила со мной, из-за чего мне гордость не позволила отказаться. Уйдя как можно дальше, мы услышали далёкий шум воды. Мород. Но приближаться туда не стали. Даже на таком отдалении от Верга окрестный лес был до дрожи в поджилках странным. Тогда воздух почему-то был пропитан дымом, хотя вблизи не было ни костров, ни пожара. А потом мы увидели его: длинная и искривлённая фигура, больше похожая на древесный ствол, объятый янтарным пламенем. Фигура склонилась над очень старым деревом, трухлявая древесина которого не выдержала и раскололась, повалив крону на землю. Мы молча наблюдали, спрятавшись за невысокой кочкой, как мерцающий силуэт дышал. Каждый его выдох зажигал в воздухе снопы искр, проникавших в старое дерево, раскаляя его докрасна. Без пламени, оно обратилось в пепел, а фигура после этого будто бы стала смотреть на нас. Но дым вокруг стал настолько едким, что у меня заслезились глаза, и стоило моргнуть, как янтарный свет исчез в пелене, а затем исчез и дым. В тот день мы увидели Курьмоша – духа, что забирает остатки жизни у старых деревьев, превращая их в сажу, тем самым давая силы более молодым растениям. Тогда Холле сказала мне: то обвалившееся дерево было самым старым из тех, что она когда-либо знала, и, увидев его поваленным, она чуть ли не каждый день ловила момент, как за ним придёт Курьмош. До чего наивно, но у неё получилось. А я с тех пор стал замечать присутствие того, что раньше считал выдумкой.
То на кухне замка завелись расхитители ценного сахара. Все подумали, что это мыши, но мыши предпочли бы зерно. Ловец грызунов пытался его отловить, но неудачно. Воришка ускользнул, опрокинув мешок муки и оставив много следов. Следы были похожи на человеческие, но очень маленькие. Ловец сказал, что это был черх – крошечное творение Ночи, падкое на сладости. Или вот однажды на коровье стадо одного фермера, пасшегося недалеко от Мород, что-то напало и зверски сожрало. Это мог быть просто голодный зверь. Но ни один медведь или волк не способен был так разметать останки по пастбищу и методично вырвать каждой корове сердце. Все эти существа приходили из Вергорья…
Мои мысли прервал стук в дверь. Я несколько раз моргнул, возвращаясь в реальность. Нужно было зажечь свечу, так бы я понял, сколько простоял у окна.
– Входи, – сказал я, всё-таки поджигая фитиль.
Дверь моей спальни аккуратно приоткрылась. В проёме сначала показалась морщинистая рука, держащая подсвечник, а затем появилось и лицо старушки. Ко мне вошла Нора и слегка поклонилась. Эта старая женщина была горничной графини и нянькой всех её детей. Для меня Нора была как бабушка.
– Юный лорд, ваша матушка хотела бы увидеть вас, – скрипучим, но в то же время мягким голосом произнесла она.
Маленькая радость при виде Норы мгновенно улетучилась. Как только я всмотрелся в глаза старушки, освещённые огоньком свечи, то увидел уже знакомое беспокойство. Это могло означать лишь то, что я простоял в покоях достаточно, чтобы новости о моём разговоре с графом разлетелись по всему Фалькеннесту, затронув даже Таису. А её старались не беспокоить даже по весомым поводам. Последнее, что мне сейчас хотелось, так это видеться с матерью.
Нора подняла ко мне своё круглое морщинистое лицо и молча начала рассматривать. В её взгляде, как и у Виллема, не было страха, но приподнятые брови и поджатая нижняя губа выражали печаль.
– Конрад, мальчик мой, я понимаю, как ты тяжело всё это переживаешь. Но перед тем, как ты отправишься в свой путь, исполни просьбу глупой старухи: поговори со своей матушкой напоследок.
От этой старушки у нас с сёстрами не удавалось скрыть ни одного секрета. Хоть Нора и была безграмотна, но её умные глаза читали каждого как открытую книгу. Она прекрасно знала, какие чувства я сейчас питаю к графине, и всё равно попросила навестить её.
– Герда и Марта сейчас у неё?
Она кивнула.
– Хорошо. Я сейчас подойду, – пробормотал я, после чего добавил, – Обещаю.
Услышав это, старушка вздохнула, ещё раз слегка поклонилась и вышла в коридор. Прощание. Ей хотелось, чтобы я со всеми поговорил на прощание. И тут меня кольнул упрёк Вилла, сказанный им ранее. Пока свеча горела, я достал небольшой лист пергамента и макнул перо в чернильницу. Пальцы старались выводить буквы крупным и понятным почерком. У воевавших солдат, которых я лично знал, была одна негласная традиция: уходя из дома не прощаться со своими близкими, иначе у смерти не будет повода давать тебе ещё один шанс. И я не собирался прощаться, но хотя бы пару слов… Как только скрежет пера прекратился, я ещё раз взглянул на написанное, после чего свернул пергамент и завязал его толстой шерстяной ниткой голубоватого цвета. После этого я задул свечу.
Покои графини находились этажом выше. Стоило подняться по той же винтовой лестнице – и всё. Но я двинулся по белёному коридору в противоположную строну, пока за одним из поворотов не достиг другой лестницы, более узкой и крутой. Забравшись на самую вершину и открыв небольшую дверцу, я оказался в соколиных садках, расположенных на вершине одной из башен замка. Соколы во всём Шветдайне были не только неотъемлемым атрибутом на охоте, но и верными почтовыми птицами. Научить хищника доставлять послания было не так уж и просто, а если сокол умел и это, и охотиться, то такая птица считалась навес золота. По крайней мере такой ценник на них был для приезжих гостей и торговцев. Я подошёл к соколихе, чьё серое с чёрной рябью оперение в ночи казалось выкованным из стали. Увидев хозяина, она сразу же расправила и пару раз взмахнула своими широкими крыльями. Моей птице я дал имя Вента. Я отвязал её когтистые лапы от присады, но взамен этого завязал на левой конечности свёрнутый пергамент.
– Ты знаешь, куда лететь, – прошептал я, проводя пальцами по тёплым перьям, после чего открыл кованные решётки на одном из окон и выпустил соколиху.
Птица сначала камнем рухнула вниз, после чего, поймав восходящий поток, взмыла в ночную высь. Ещё с мгновение понаблюдав за ней, я закрыл решётку и отправился выполнять данное Норе обещание.
Третий этаж Фалькеннеста так же был жилым, но высота здешних стен была сравнима со сводами Большого зала. И всё это покрывало дерево, лак на котором стал настолько тёмным, что даже в самый солнечный день здесь сохранялся сумрак. В восточном крыле располагались покои графа и графини. С самого начала болезни матушка жила в отдельной комнате, у дверей которой я стоял уже какое-то время.
У основной части замка был и четвёртый этаж, где по большей мере жили слуги, но немалую его часть занимали склады и нежилые комнаты, о существовании которых вспоминали только по необходимости.
Я поймал себя на мысли, что моё сознание гуляло по лабиринту из лестниц и стен, не желая думать о том, что сейчас произойдёт. Мне не хотелось входить в эту комнату. Возможно ясеню, из которого были сделаны двойные двери с волнистыми узорами, не хватало плотности, ведь за ними я прекрасно слышал, как матушка называла моё имя. Ногти больно впились в кожу ладоней.
«Я делаю это не потому, что Нора попросила. Я делаю это ради себя,» –мысленно твердил я сам себе, – «Я пришёл ни прощаться, ни извиняться. Не сейчас. Не перед ней.»
Костяшками я трижды постучал. Через пару мгновений ничего не произошло. Тогда я потянул за округлую дверную ручку и вошёл. В покоях будто бы не было другого воздуха кроме травяного. Травы в отварах, травы в мазях, жжёные травы благовоний… И жар. Графиню постоянно знобило, поэтому в её покоях постоянно горел очаг. Его пламя и пламя масляной лампы у изголовья кровати озаряли всю большую комнату. Как только я прикрыл за собой дверь, на меня обернулись все находящиеся здесь женщины. Нора держала в руках корыто с водой и тряпками. Наверное, они с Мартой только-только закончили обмывать тело графини. Моя младшая из сестёр каждый день проводила рядом с матерью, не желая оставлять её одну. Её зелёные глаза, такие же как у матушки, широко раскрылись при виде меня, но потом веки вновь опустились, отражая её усталость. Такая усталость во взгляде больше подходила старикам, прожившим свою долгую и нелёгкую жизнь, а никак не девочке её возраста. Но вот чей взгляд оставался неустанным, так это у Герды. Стоило ей меня увидеть, как её взгляд загорелись синим пламенем, обещая скорую и мучительную расправу. Но ей пришлось повременить.
– Конрад! – раздался хрип, бывший когда-то мелодичным голосом.
– Доброй ночи, матушка, – я слегка поклонился, избегая мыслей о том, что я сейчас видел.
– Пожалуйста, оставьте нас, – не сводя с меня своих потускневших зрачков, попросила она моих сестёр и няню.
Марта с Норой кивнули и молча покинули покои, а вот Герда ещё какое-то время стояла у дверей. Её гнев ощущался на моём затылке. Я не стал оборачиваться, а она шумно хмыкнула и громко закрыла за собой дверь. Мы остались вдвоём, графиня подняла ко мне свою трясущуюся руку, прося подойти к ней. Мне пришлось собрать всю свою волю в кулак, чтобы прикоснуться к её тонкой ладони и наконец-то внимательно осмотреть эту несчастную женщину.
Я всегда считал матушку красавицей с густыми каштановыми кудрями и глазами цвета дубовых листьев, окаймлёнными длинными ресницами. Но сейчас частички её былой красоты виднелись только в чертах Марты. Мы с Гердой пошли в отца. На широкой кровати, укутанное в шерстяные одеяла, лежало бледное костлявое тело. Некогда румяное лицо осунулось и покрылось морщинами, щёки впали, под глазами появились тёмные пятна, губы потрескались. А волосы… Полностью поседели. Болезнь забрала у Таисы фон Фалькенрейн десятилетия жизни.
– Сынок, – она старалась говорить ласково, но нежность заглушал скрип, – Молю, прости меня… Но не ходи в Запретный Верг!
Мои зубы сжались до боли. Я знал, о чем мы будем говорить. Но, при виде неё и этих вытаращенных безумно бегающих по моему лицу глаз, у меня всё сжалось в груди. Прямо как ранее в Большом зале хотелось кричать.
– Матушка, – я присел на край кровати и аккуратно сжал её ладонь, – Я уже принял решение. Мне нужно…
– НЕТ!!! – заверещала графиня и подскочила с кровати, вцепившись второй рукой мне в плечо.
От такого неестественного всплеска силы в таком истощённом теле я пошатнулся, сдерживаясь, чтобы не сбросить я себя ей костяные пальцы.
– Конрад, послушай меня! Я провинилась! Я так провинилась перед тобой! Я должна была унести этот секрет с собой в могилу… Но мне так хотелось освободить свою душу от оков этой тайны… – по её выпирающим скулам потекли слёзы.
«Ну и как? Твоей душе полегчало?» – зашипел голос в моей голове.
Подлый, трусливый голос, принадлежащий гнусным мыслям, которыми кишел мой разум. Я уже успел придушить бессчётное множество подобных мыслей. Но они плодились от боли и обиды, которых в мне было достаточно.
«Твоё эгоистичное желание разрушило мне жизнь. Так ты ещё и собиралась безнаказанно уйти в мир иной!» – зарычал уже другой голос, – «Лучше бы ты молча...»
И эту гневную мысль я тоже задушил. Я был безмерно зол на матушку, ведь прощение она просила не за свою “исповедь”.
– Матушка, лихорадка сильно истощила вас, – я аккуратно уложил её обратно на перину, – И ваш разум тоже устал. Вы действительно наговорили множество несуразных вещей тогда, но…
– Я не сошла с ума, Конрад! – её взгляд начал метаться по комнате, утверждая обратное, – Вы не верите мне, но всё было взаправду! Рогатый сын Ночи пришёл ко мне! Он забрал меня! И тебя он заберёт. Он заберёт тебя, если ты пересечёшь Мород! – обе её руки до боли сжали мою ладонь, надавливая глубже отросшими ногтями.
Мне пришлось внутренне стать подобно камню, чтобы пережить эту встречу и сохранить самообладание. Графиня дышала ртом, и каждый вдох сопровождался писком.
– Я верю вам, матушка.
Я не соврал. Сколько бы не рассуждал, я то и дело приходил к одному и тому же выводу – чёртово отродье действительно когда-то нарушило душевный покой Таисы. Это было более чем возможно. Но во мне не было ни одного признака, присущего творениям Ночи, а так не бывает. Существует множество историй о полукровках от людского и Ночного племени, и всегда тёмная кровь проявляла себя то внешними особенностями, то сверхъестественными силами. Поэтому я был уверен в том, что много лет назад один рогатый урод прознал, что молодая графиня беременна. Говорят, подобные ему ощущают больше, чем способны увидеть.
– Я верю вам и хочу, чтобы вы рассказали мне как можно больше о том, что произошло той ночью.
От услышанного графиня застыла, но на мгновение её взгляд стал ясным, как прежде. Но потом вновь подернулся дымкой, однако она ослабила свою хватку на моей руке.
– Если я расскажу, обещай, что не отправишься в Верг, – у неё задрожали губы.
– Матушка, – мне не хотелось ей врать, – Я уже принял решение. Но вы поможете мне, если расскажете, что помните о том чёрте, который так жестоко поступил с вами, – я положил свою вторую ладонь на её руки, которые всё это время были ледяными.
Графиня всхлипнула и отвернулась. Её плечи начали трястись от беззвучного плача. Но мою руку она так и не отпустила. Тихие прерывистые вздохи перебивал только треск горящих поленьев в очаге. Я не знал, сохранилось ли хоть что-то ещё в осколках её разума, но она куда-то всматривалась. На время, пока она вспоминала, её тело успокоилось. Осознание этого принесло мне немного облегчения, она ведь могла и дальше жалобно просить моего прощения. Наконец, матушка вновь заговорила:
– Было темно и холодно. Очень холодно. Тогда во всю бушевали снежные метели. Я помню лишь его рога и… Глаза. Жёлтые как у волка глаза. А рога козлиные. И имя.
Графиня вновь замолкла. Я не скрывал своего удивления.
– Имя? Чёрт назвал тебе его имя?
Послышался тихий смех, напоминающий стук палки о палку, после чего она повернула голову и смотрела куда-то вверх, где можно было рассматривать только основание балдахина. Но её глаза смотрели на то, что сейчас видела только она.
– Он смеялся. Издевался. Когда он кружил меня по заледеневшему от мороза небу, Крюдус решил представиться, разыгрывая знакомство на балу… – матушку вновь начало трясти.
Её руки наконец-то отпустили меня. Тонкие бледные пальцы закрыли лицо, пряча рыдания.
– Прости меня, прости… Я должна была забрать с собой этот секрет! Прости, сынок. Прости…
– Я прощаю тебя.
От моих слов графиня вздрогнула, но её слёзы остановились. Она опустила свои руки и вновь потянулась ко мне, но я уже встал на ноги и направлялся к входным дверям.
– Нет, Конрад, постой! Молю тебя, не ходи туда! Прошу! Конрад!!! – послышался скрип перины, матушка намеревалась встать.
– Обещаю, что обязательно вернусь, – это было последнее, что я сказал перед тем, как покинуть её покои.
В открытую за мной дверь тут же ворвались Марта с Норой, стремясь успокоить Таису и вернуть её в постель. Я закрыл за ними спальню, откуда вновь доносилось только моё имя.
Имя. Теперь я знал имя того Ночного отродья. Пожалуй, это было лучшее на что я мог надеяться после этого разговора. Это знание так удачно подходило под намеченный мною план действий. Цель – найти именно этого чёрта и вернуться до стареющего полумесяца – отныне была более чем осуществимой. Мои ноги уже начали нестись в сторону лестницы вниз, как одна цепкая рука схватила меня за локоть и с неимоверной силой впечатала в ближайшую стену.
– Конрад фон Фалькенрейн, ты что себе позволяешь? – с ледяным спокойствием прошептала Герда, но всё её лицо было перекошено от злости.
На вид хрупкая леди обладала такой силой и нравом, что многие взрослые мужчины предпочитали не сталкиваться с ней лишний раз, чтобы случайно не получить за то, что просто мимо проходили. Герда фон Фалькенрейн была первой дочерью графа и младше меня всего на год. Но внешне мы почти не отличались, разве что она была пониже ростом. Но на этом её женственность заканчивалась. Суровые глаза и мощная челюсть – точь-в-точь как у нас с отцом. Широкие по женским меркам плечи, от которых отходили обманчиво тонкие руки, крепкие мышцы которых без видимой нагрузки сейчас прижимали меня к нише. И всё это пыхтело и рычало от какой-то врождённой злобы. В голове мелькали воспоминания, как мы то и дело в детстве дрались друг с другом. К моему позору, я не так уж часто выигрывал. Возможно, от этого зверя в своё время меня уберегли только обязательные уроки этикета, которые знатно приструнили пыл Герды. Но бывали моменты, как этот, когда она всё-таки спускала с цепи свой характер.
– Скажи мне на милость, о, юный лорд! По велению какого ветра тебя понесло в Запретный Верг, когда наша матушка одной ногой в могиле, а у отца проблемы с соседями?! – сквозь зубы тихо рычала она, от чего на её шее вздулись вены.
Я перехватил её руки и одним резким движением снял с себя её хватку, слегка оттолкнув сестру от себя.
– Как раз-таки поэтому я туда и направляюсь, – сдержанно произнёс я, непринуждённо смахивая невидимую пыль с туники на плечах, куда до этого впились её руки.
Герда презрительно цокнула языком и закатила глаза, после чего скрестила руки на груди.
– Нашёл, когда спасать свою надломленную честь. Не мог что ли подождать, когда хотя бы внешние проблемы улягутся?
В моей голове послышался треск. Моё спокойствие лопнуло. Чего у Герды было не отнять, так это её способности выводить меня из себя. Я сжал кулаки и двинулся в её сторону.
– Не тебе меня упрекать. Не тебя в одночасье признали непригодным. Не от тебя отвернулся собственный отец. Не у тебя на кону стоит будущее всего этого графства! – мой собственный голос тоже начал походить на тихий рык.
На мои слова Герда лишь шумно выдохнула через зубы и отвернулась к окну в противоположной от покоев матери стороне, где лунный серп поднялся достаточно высоко, что его уже не было видно на уровне горизонта.
– И что? Из-за этого нужно сбегать? – уже спокойнее спросила она.
Меня будто окатили холодной водой. Наверное, я не позволял себе задумываться о том, что моё решение может выглядеть для других как побег. Сколько ещё людей в этом замке были того же мнения?
– Я не сбегаю, – я старался произносить слова как можно твёрже, чтобы они не звучали, как самовнушение, – И для тебя я повторю: обещаю вернуться. Причём к стареющему полумесяцу.
– Да что можно успеть за какие-то двадцать дней?
В её словах был не только обвинение, но всё та же печаль, окутавшая всех моих близких. Герда повернулась ко мне. Её взгляд не дрогнул, но нижняя губа слегка надулась, показывая больше ребяческую обиду на меня, как на своего старшего брата. Моей сестре не было свойственно бояться или волноваться за меня. Наверное, и на неё сказались все нависшие над графством беды. Огонь в моих жилах потух, и я слегка опустил напряжённые плечи и расслабил руки, после чего вздохнул.
– Я не сбегаю и обещаю вернуться, – снова сказал я, – Я не один день принимал это решение, так что это не будет нырянием в омут с головой. Тем более… – я сощурил взгляд и заговорщически улыбнулся, – Мне тебя ещё замуж за Ганса выдавать.
От услышанного она округлила глаза и шумно вдохнула ртом. Ганс был одним из наших конюхов, который с ранних лет работал в конюшнях Фалькеннеста. Почему-то в детстве он очень нравился Герде, хотя абсолютно ничем не отличался от прочих детей прислуги. Нравился настолько, что она то и дело пыталась его впечатлить, зачитывая ему поэмы и стихи или пытаясь помогать с его работой. Заканчивалось это всё наказаниями для них обоих. Прошли годы, а я продолжал иногда ей напоминать о её первой влюблённости, что её всегда злило. Но сейчас уголки её губ дрогнули в улыбке, что она сразу же постаралась спрятать.
Герда попыталась вновь придать своему лицу жёсткости, но потерпела неудачу. Возмущённо поморщившись, она подняла сжатые кулаки, встала в стойку как в рукопашном спарринге и начала безболезненно бить меня в торс. Ещё одно ребячество, которое заставило искренне улыбнуться уже меня. Она часто так делала, когда мы были помладше.
– Что б. К. Стареющему. Серпу. Был. Здесь. Как. Штык. Даже. Без. Рогатой. Бошки! – чеканила она, сопровождая каждое слова ударом, от которых было больше щекотно.
– Как прикажите, миледи, – я отошёл от неё на пару шагов, уходя от непрекращающейся череды тычков, и отвесил глубокий поклон.
Герда весело хмыкнула, но постепенно её лицо вернуло себе прежнюю суровость. Она тряхнула чёрными кудрями, которые обычно были собраны в косу, направляясь к покоям матушки. Я только сейчас обратил внимание, что она была в ярко красном платье, которое ей очень шло. Немного подумав, я оставил этот комплимент при себе.
– И пусть моя свадьба будет тебе мотивом вернуться скорее домой, – с тоном мудрого учителя произнесла она, но потом с шипением добавила, – Иначе я тебя из-под земли достану.
– Договорились. Не прощаемся, – я снова улыбнулся, правда одними только губами.
– Не прощаемся, – кивнула Герда, после чего вошла в покои матушки и быстро закрыла за собой дверь.
В моих покоях меня уже ждали принесённые Виллемом припасы и снаряжение, собранные в большую походную сумку из кожи. Туда я добавил то, что заготовил сам в это путешествие, а именно несколько свёртков и мешочков.
Сна не было ни в одном глазу. Но до рассвета было ещё много времени, и я всё-таки заставил себя вздремнуть. По пробуждении мне нужно было самому собраться. Будь то обычная чаща или Запретный Верг – лес остаётся лесом, где первым становиться столкновение с естественной природой. Всю нижнюю часть тела я облачил в кожаные одеяния. Высота каждого сапога доходила почти до колена. И три слоя одежды сверху: тёплая шерстяная туника, стёганый камзол и плотный плащ. На поясе я уместил ножны меча, пару охотничьих ножей и маленькую сумку с перевязками и несколькими полезными снадобьями. Перепроверив, есть ли у меня всё необходимое, я решил взять ещё арбалет и болты к нему. Дополнительное оружие меня излишне не нагружало. Покидая комнату, я ещё раз взглянул на висящий у изголовья кровати щит. Что ж, посмотрим, если во мне хоть что-то от героя этой легенды.
В конюшне меня ждал мой конь – Даммерунг, чья иссиня-чёрная спина с белыми крапинками была хорошо ухожена и вычесана. Но помимо него там были оседланы ещё две лошади, на которых уже восседали их наездники. Виллем и Айвар настояли сопроводить меня до границы. Я не стал их останавливать. Нас никто не провожал. С первыми лучами солнца мы выехали за внешние стены.
Но стоило рассвету наступить, как небо вновь заполонили серые облака. Был ли то знак свыше, или День всё так же отказывался смотреть на то, что происходит в наших краях? Кто бы знал. Лошади двигались рысью. Все большие города и деревни быстро оказались позади. На горизонте оставались только поля да пастбища, и лишь изредка виднелись соломенные крыши побеленных фермерских домов. Лёгкий ветерок приносил запах сухой травы и полыни, серыми пучками росшей то там, то здесь. По пути нам встретилось только стадо овец, перегородивших всю дорогу. Но пастух быстро подоспел и погнал свою кудрявую паству дальше, где они светлыми пятнами разбрелись по зелёному лугу. Я благодарно помахал загорелому мальчику, но тот только вздрогнул и поспешил догонять стадо. Моя рука со скрипом сжала поводья. За всю дорогу мои стражники не произнесли ни слова.
К полудню мы достигли полосы леса, вблизи которой не паслось никаких животных, а поля давно поросли диким маком и крестовником. Я спешился и спрыгнул с Даммерунга, проведя рукой по его сильной шее. В ответ на меня посмотрел умный рыжий глаз. Лес передо мной был полностью широколиственный. Липы, осины, иногда ивы.
– Отсюда я пойду пешком. Пока меня не будет, позаботься о нем, – попросил я, ведя поводья к коню Виллема.
– Как обычно: откормить до жирных боков самыми сладкими яблоками? – невесело усмехнулся Вилл, беря у меня из рук поводья и привязывая их к своему седлу.
Закончив с этим, он не стал спрыгивать с коня, как и Айвар.
– Наслаждаешься моментом, когда можешь смотреть на меня сверху вниз? – я насмешливо поднял бровь, но это его ни капельки не развеселило.
– Если ты так и не появишься к стареющему полумесяцу, мы поднимем на уши весь Шветдайн, перейдём эту проклятую реку и будем рубить и выжигать весь Верг, пока не найдём ваше горделивое величество. Ты меня понял? – с тихой угрозой спросил Виллем.
На этот раз его дерзость вызвала у меня смущённую улыбку.
– Поверить не могу, что ты вот так вот просто собрался невесть куда, и всё из-за… – он не договорил, сжав губы.
Его взгляд метнулся в сторону деревьев, за которыми всего в паре миль проходила граница мира людей и мира творений Ночи. Небольшой ветерок гремел шумными листьями осин. Откуда-то послышались звуки дятла, добывающего из коры очередную личинку. Не увидев ничего такого среди стволов, он вновь посмотрел на меня. Мой друг сглотнул.
– Мы с тобой не прощаемся, – выдержано произнёс он.
Я кивнул.
– И я с вами не прощаюсь, – мой взгляд окинул их в Айваром, а моя рука похлопала Даммерунга по боку.
Забавно, но произнеся эти слова ещё раз, они показались мне больше всего похожими на прощание. Хотя они должны были быть обещанием. Я обернулся к лесной гряде и двинулся вперёд. Когда я уходил, то так и не услышал, чтобы лошади сдвинулись с места.
С каждым шагом мне казалось, что лес был неестественно тихим и притаившимся. Но каждый раз, когда во мне закрадывалась эта тревога, её развеивали певчие птицы или внезапно выскочившая из-за ствола белка. Я был излишне напряжён, хотя был ещё далёк от самого Верга. Прогоняя из своей головы все суеверия, мои уши уловили шум бегущей воды. Мород.
Стоя на травянистом берегу, я ожидал чего угодно, но никак не разочарования… Я видел эту реку и ранее, но то было много лет назад. У страха действительно велики глаза. От ручья эту “границу двух миров” отличала лишь ширина, и та была до смешного незначительной. А воду можно было перейти не то что в брод, а просто пройтись по выпирающим валунам, то тут, то там торчащих из тёмной воды. Лес по ту сторону ничем не отличался от того, что был по эту. Впрочем, возможно, это всё было хитрой уловкой какого-нибудь злого духа. Возможно, Вергорье просто ожидало меня. Осталось это только проверить.
Ещё раз внимательно оглянувшись и оценив обстановку, я убедился, что вокруг всё было и ощущалось более чем спокойно. Тогда моя нога шагнула к кромке воды, наступив на первый гладкий камень. Проверив, прочно ли он лежит в воде, я сделал вдох перед тем как оторвать вторую ногу от берега. Вдруг за моей спиной раздался стремительный шелест ветвей, возникший из ниоткуда, а вслед за ним рёв:
– КОНРАД ФОН ФАЛЬКЕНРЕЙН!!!
Я незамедлительно отбросил походную сумку в сторону и в развороте обнажил меч.