Акаба-Пять прохладно приняла гостей.
На главной улице, достаточно широкой для прохода пары катеров, не было ни души. Два путника шагали осторожно и неторопливо. Рыжий и невысокий держал руки в карманах, его более рослая спутница держалась руками за ворот, пока ветер трепал выцветшую оранжевую ткань поверх её одежды. Город вокруг них внешне мало отличался от Барнола-Семь, разве что здания были крупнее. Только золотое кружево его сетевого отражения было куда менее плотным и почти неподвижным. Но глаза в окнах домов видели пришельцев. Вслед за шагающими путниками приходила в движение и застоявшаяся сеть.
Дади даже не попыталась вызвать бот, так как это потребовало бы прямого контакта с местной сетью, Дин просто думал о чем-то другом, поэтому они пошли пешком. Дади молча выслушала рассказ Дина о чрезвычайном положении и болезни городского Сердца. Она почувствовала, что его гнетет ещё что-то невысказанное, но отбросила эту мысль – себя она тоже чувствовала крайне неуютно.
– Так что будем делать? – тихо спросил Дин, вырвав паломницу из болота, в котором увязали её мысли.
– Нужно выполнять запрос. Значит, нужно встретить просящих, – ответила девушка, говоря скорее со своим воротником, которым тщетно отгораживалась от мира.
– Предлагаешь пойти туда, где собираются местные, и ждать, пока их не соберется достаточно?
– Да.
– Кантина? – спросил механик, уже выискивая здание на карте.
– Кантина, – подтвердила Дади.
Девушка брела молча, смутно ощущая на себе взгляды из окон. По сторонам она тоже оглядывалась неохотно. Все здесь и сейчас напоминало ей о последних днях её родного монастыря. Она гнала прочь мысли о доме, из которого Недуг выел все что, делало его домом.
Подойдя к углу здания, за которое они планировали повернуть, Дади услышала звук. Этот звук словно выбил пробку из её головы, и все переживания утекли прочь. За поворотом звучала музыка, и паломница пошла ей навстречу.
Представшее перед ней здание кантины она узнала легко – от кантины Барнола-Семь её отличало только полное отсутствие следов пожара. И наличие человека, расположившегося в раскладном кресле рядом со входом.
Он был облачен в плащ-пончо, сидел скрестив ноги. Лицо было зрелым, сухим и смуглым, словно кора дерева. А тонкие и крепкие пальцы перебирали струны сарода – источника музыки, текучей и редкой, как пустынный родник. Дин тоже попал под действие этой мелодии. Двадцать пять струн, десять пальцев и три пары ушей образовали единую замкнутую систему. И внутри этой системы все было в порядке, но Дин заставил себя отделиться первым.
– Приветствую, – обратился он к музыканту, – открыто?
– Нет, – ответил человек, – но вы можете войти. Если справитесь с дверью.
Дин поклонился и дал двери команду открыться. Где-то в дверной коробке натужно заскрежетали автоматы, но тщетно. Расправив свои манипуляторы и вручив им инструменты, которые не брал разве что в душ, Дин начал решать представшую перед ним головоломку.
Дади продолжала стоять и смотреть. Отзвуки музыки ещё не рассеялись в её сознании. Но она уже прекратила держаться за свой воротник. Её глаза зацепились за нечто похожее на короткий посох, торчащее из-под плаща. Она уже догадывалась, что это такое. Музыкант, тут же вынул предмет, явив поперечную флейту из микопласта. И без разговоров протянул музыкальный инструмент девушке.
В её руках оказалась точная копия инструмента, который изготавливали из ветвей растущего в монастыре дерева. Дади всмотрелась в черную гладкую поверхность. Увидела собственное отражение, на котором едва заметно выделялся левый глаз.
Музыкант взял аккорд. Радужный перелив звука перекрыл жужжание инструментов Дина. Дади уселась рядом, скрестив ноги. Она сыграла фразу поверх аккорда, словно написав строку на чистом листе. Музыкант ответил ей своей фразой. Так они вели разговор около минуты. Когда Дади играла “потерянность”, музыкант отвечал “смирением”. Когда в нотах девушки читалась “тревога”, мужчина играл “спокойствие. Когда из флейты исходила “печаль”, сарод отвечал “радостью”.
Музыка прекратилась. Дади ещё раз разглядела флейту. Ещё раз вспомнила её прообраз из золотого дерева с красной листвой. Вспомнила, как играла на ней в саду, наученная настоятелем Оргуном. Как Фаридин ушел с последними монахами монастыря Калат, забрав флейту с собой и закрыв за собой ворота.
Не вставая с кресла, музыкант отложил сарод, сложил руки в молитвенном жесте и поклонился.
– Не ждал я встретить коллегу в таком месте в такое время, – сказал мужчина, принимая флейту обратно. – Я был монахом, как и вы. Я бы представился, но свое имя я оставил в монастыре. А ваше я и так знаю, сида, в каждом монастыре Края слышали историю про одноглазую девочку из Калат, которую… обошла стороной удача.
Порыв ветра грубо погладил паломницу и музыканта уличной пылью. Дади нахмурилась. Она не знала, как стоило реагировать на встречу с бывшим монахом из другого монастыря, может, даже другого ордена в такой ситуации. Но встревожило её то, что ближайшим монастырем был…
– Только не спрашивайте, что за бардак творится в Ганден. Чемоданы я собрал давно, а о делах нынешних знаю только из новостей. То есть не больше вашего.
Бывший монах поднялся, потянулся и отправились к двери, которая уже была открыта настежь. Лицом он выразил почтение перед быстрой и довольно тихой работой. Дин, прильнувший к дверному проему с руками в карманах, пожал плечами и вошел.
– А вот о делах местных я осведомлен на порядок лучше. Пройдем внутрь, мне есть что рассказать оказавшейся тут паломнице.
*******
Музыкант встал за стойкой и пригласил двух своих гостей расположиться. Предлагать еды и напитков он не стал, ибо предлагать было почти нечего.
– Почему вы ушли, сид? – спросила Дади, усаживаясь на стул.
– Учение подобно лодке, на которой пересекают реку между темнотой и просветлением. И нет резона тащить лодку за собой, сойдя на дальний берег, верно? – сказал музыкант, и Дади кивнула ему в ответ. Эти слова она тоже читала в книгах. – А я из своей лодки выпал, и теперь течение несет меня хрен знает куда. Но моя биография никуда не денется, а у вас есть вопросы поважнее, сида. Да и времени у нас не так много.
Дади вопрошающе подняла бровь.
– У нас же паломница в городе! Самая настоящая, пусть всего лишь паломница. Сеть вокруг уже волнуется как вода в ведре, о которое кто-то запнулся. Как только кто-то решится первым обратиться к тебе, остальные ринутся следом.
Девушка нахмурилась. Она не была обязана выполняться каждую просьбу, с которой к ней могли обратиться. Но каждый потенциальный отказ уже щемил её сердце.
– Кто говорит за жителей?
– Формально даже должности управляющего в городе нет. Поэтому все сбиваются в отдельные корпорации со своим главами. Полагаю, у кого-то из них достаточно авторитета, чтобы подпадать под требования вашего устава.
Воображение Дади уже рисовало картину того, как кантина набивается людьми. Вот она стоит спиной к стойке, а на неё смотрят две сотни уставших глаз без единой искры. Кто-то хочет что-то сказать, но его или её грубо останавливают. Запрос можно сделать лишь единожды, но чего же тогда просить? Тут и там выкрикивают идеи. Разгорается огонь обсуждения, из него растет пожар споров. Ведь каждый точно знает, что лучше для города. От этой картины у девушки засосало под ложечкой.
– Какой запрос ждать? – сглотнула она.
– Я ставлю на запрос помощи. Преступность, нехватка продуктов, неэффективна сеть – задач, решаемых монашеским вмешательством, тут полно. А людей, способных воспользоваться твоим знанием и умением, куда меньше.
Это вселило в Дади тень надежды. Надежды сделать дело и уйти смело. Девушка устыдилась столь эгоистичной мысли, но ничего не могла поделать. Голос Акабы-Пять, непрерывно звучащий на задворках сознания, звучал слишком знакомо. Слишком похоже на голос умирающего монастыря.
После этого Дади коротко пересказала все, что узнала от Дина (который сидел рядом, положив голову на кулак и манипулятором почесывая зудящую макушку) о бедствиях, постигших город в последние годы. Сама она все ещё сторонилась городской сети. Музыкант подтвердил все сказанное, от чего Дади только сильнее начала чувствовать следы Недуга вокруг.
– Я ничего не могу изменить, – сказала Дади, не обращаясь ни к кому конкретно, – только дать им время.
– Может быть. Впрочем, в одном вы правы, сида, здесь мы можем мало. Нужно смотреть выше, – музыкант устремил указательный палец к потолку. – Я имел удовольствие общаться с далеко не последними юристами по эту и даже ту сторону Третьего Круга. И, по их словам, в руках губернатора Магистрали Акаба все же есть нужные полномочия для снятия чрезвычайного положения. Это не панацея, но дышать здесь станет легче. Одна подпись на одном документе. Но губернатор не торопится тратить калории на такой жест. Я бы сказал, что он один виноват в этом бардаке, но меня учили ничего не возводить в абсолют.
– Где находится управление магистрали? – спросила Дади, догадываясь каким будет ответ. У неё появилось ощущение, что она спустилась с горы и отправилась именно на восток совсем не случайно.
– Акаба-Четыре разумеется. Один переход на Запад отсюда. Но весьма длинный переход. Зачем было переносить все управление магистрали из Акабы-Один вглубь Края, мне неведомо. Это большое и длинное неизвестное, которое может тянуться до спальни дома Хинан на Северном Краю. Или даже до властей Второго Круга, если не дальше.
Музыкант вздохнул и выпрямился, чтобы потянуть затекшую спину.
– Как же удручающе мало мы можем. Удача и правда обошли вас стороной, сида, если ваш путь пролегает здесь. Но, пожалуй, вы единственная паломница на моей памяти, способная отказать в прошении.
– Отказать?!
– Нарушить правила монастыря, которого уже нет, нельзя. Стоит ли из-за них рисковать своим будущим?
Эти слова вызвали сначала недоумение, затем и гнев. И не простой гнев, а угнездившийся в её душе, ещё когда ворота Калат закрылись за спинами уходящих братьев и сестёр. Гнев, проводником для которого мог служить только меч.
– Я помогу, чем смогу, – продолжил музыкант, видя, как его собеседница начинает закипать, – раз вы правда болеете за нас, оставленных здесь.
Дади уже была готова разозлиться по-настоящему, как в кантину вошел мужчина без особых примет, и гневу пришлось делить место с паникой. И даже прежде, чем обернуться к нему, девушка изготовила соответствующие случаю памятки. Мужчина сел за столик поодаль, стесняясь обращаться к кому-либо первым. Музыкант встретился с ним взглядом и жестом призвал подойти – бывший монах был человеком без имени, но явно не без авторитета.
Мужчина подошел к стойке в полной растерянности от незнания того, что в этой ситуации ему предписывал этикет. Он вытянул руки по швам и поклонился, произнося свое имя. Дади встала и поклонилась ответ, но не столько глубоко. Девушка представилась и более не произнесла ни слова, от чего мужчина замешкался только сильнее. Наконец он попросил разрешения рассказать свою короткую историю. Рождение с болезнью сердца, жизнь с теломодами, выживание без средств на их обслуживание. А потом поддерживающие жизнь устройства коснулся Недуг.
Сердце Дади бешено заколотилось. Больше откладывать прямой контакт с местной сетью было нельзя. Глубоко вздохнув, она закрыла глаза, открыла свою Связь и потянулась. Закрыв внутренний взор всему, что не было связано с сердцем обратившегося за помощью мужчины, она добралась до обслуживающих его призраков. Они ощетинились оборванными сетевыми нитями, которые никуда не вели. Отблески красного говорили о контакте с Недугом, который был искоренен довольно грубо. Паломница смогла сплести из отрубленных нитей маленькую сеть, и теперь призраки в имплантах могли лучше общаться друг с другом. Несколькими код-мантрами она отсекла алгоритмы со следами недуга и заменила их новыми.
Мужчина не почувствовал особых изменений, но осознание того, что больше не придется хвататься за грудь, гадая, остановится ли сердце сейчас или потом, привело его в восторг. Он был готов упасть на колени, но Дади быстро ответила формулой из своего справочника. Тогда исцеленный засеменил к выходу, то и дело оборачиваясь и отвешивая очередной поклон. Как только дверь закрылась, Дади ощутила как по городской сети побежала волна благоговения – в город прибыла настоящая паломница из неопороченного монастыря.
Девушка вновь уселась за стойкой. Пока она колдовала над сердцем, музыкант исчез на кухне. Вскоре он вернулся с подносом, на котором красовались два горячих консервированных обеда и две порции воды по квотам. Дин начал трапезу без особого энтузиазма, хотя и проголодался. Дади в очередной спросила себя, как поступил бы учитель. Решив, что от еды, которая пропадет в ином случае, он бы точно не отказался, тоже решила поесть.
Пока они молча жевали полуфабрикаты, кантина наполнялась народом. Дади не сразу заметила, как за её спиной начали перешептываться люди, пока ещё сидящие за столиками. Но сидячие места стремительно заканчивались, а шелестящий шепот перерастал в гул разговоров. Которые резко стихли, словно дернули выключатель.
Отодвинув от себя уже давно опустевшую тарелку, она снова изготовила памятки. Собралась с духом, обернулась и соскользнула со стула. Собравшиеся выглядели так, словно жили в горах не один месяц, хотя блага цивилизации были у них под боком. Несколько человек в первом ряду обменялись взглядами друг с другом. И со стоящим за стойкой музыкантом с улицы. Дади рассудила, что если в городе есть власть, то это они. Через связь музыкант кратко объяснял девушке, кто же сейчас предстал перед ней.
Дади чувствовала, что разговоры перешли в сеть. Она сняла посох со спины, придала ему исходный размер и ударом уперла в пол. Девушка вновь представила, как толпа распаляется перед ней. Как на неё изливается бурный поток стенаний, жалоб и просьб. Как все вокруг спорят о единственном шансе на запрос.
Но действительность в который раз отказалась соответствовать ожиданиям. Переглянувшись, троица городских глав выпустила вперед женщину, которая, со слов музыканта, занималась водоснабжением. Вместе с паломницей они обменялись поклонами и приветствиями. Произнеся все нужные формулы, чтобы Система обратила внимание на происходящее, женщина перешла к делу. Она заговорила, и Дади поняла, что с её словами согласны почти все присутствующие, и согласны уже давно. Лишь остальные в первом ряду выражали сомнение.
Если бы не перчатки, ногти Дади впились бы в ладони. В сумраке помещения не было видно, как она мертвецки побледнела. Без раздора и с достоинством Акаба-Пять поднесла ей свой запрос. И город просил мудрости.