Отец опять кашлял ночью. Арани слышала сквозь стену — глубокий, надрывный кашель. Она встала, натянула старый гномий китель. Одежка, хоть её и ушили под девятилетнюю фигурку девочки, всё равно была велика в плечах, а рукава пришлось подвернуть. На ходу застёгивая ворот, где одна медная пуговица отличалась от остальных — чужая, пришитая взамен утерянной, — Арани вышла во двор. Ткань пахла пылью, железом и чем-то старым, мужским. В нём она походила на маленького генерала — сердитого и решительного. Лицо у неё было совсем детское, и только изумрудные глаза казались слишком глубокими для её возраста.
Октябрь. Первый снег лежал на крышах домов в деревне Ржавая Кирка. На востоке начали показываться первые лучи восходящего солнца. Шахты пока молчали. У их входов тонкие свечи уже давно догорели — так здесь благодарили землю за уголь. Дыхание проснувшихся животных едва заметным паром таяло в прохладном воздухе. Им хорошо, — подумала она. У крыльца скопилась опавшая жёлто-красная листва, которая шелестела под ногами. Над головой на ветру заунывно гудели сосны и ели — могучие, вековые. Их густые кроны устремлялись ввысь.
Бригада уже шла к шахте. До Арани донеслись грубые, басистые голоса. Они складывались в нестройный хор:
Гор Уфальских осенний наряд, синее небо.
Красных рябин гроздья, как рубины, горят.
Пусть летит, как птица, песня вдаль эта,
К горным пикам, к стылым рекам.
Угольная пыль не сойдет с нас до утра.
И неспроста наши руки грубы.
Кто не видел мрака, тот не ценит тепла,
Близких, что дома ждут у очага.
Она знала эту песню наизусть. Все в деревне знали. Пели её каждое утро, как молитву. Или как проклятие. «Угольная пыль не сойдёт» — не лирика. Это правда. Пыль въедалась в воротники, в ногти, в складки кожи. Почти в каждом доме держали у печи травяные настойки от кашля, но по ночам всё равно сипело то за одной стеной, то за другой. Постоянная тревога за родных жила во всей деревне.
Уголь кормил её — и душил. Он уходил в кузни Беланкора, в гномьи литейные цеха. Гномам — процветание, а здесь оставалась пыль, кашель по ночам и ранняя смерть.
Арани поспешила обратно в дом. Взгляд упал на ступеньки перед входом, на них темнели вчерашние следы — угольная пыль въелась и в дерево. Её отец уже опаздывал на работу. Войдя в дом и немного постояв в дверях, она нетерпеливо топнула ножкой. Её светло-русые волнистые волосы, до плеч, слегка колыхнулись. Она заговорила:
— Папа, бригада уже вышла из деревни и направляется в шахту. Поторопись, а то дедушка Бар тебя опять отчитает.
— Да-да, Ани, я уже бегу.
— Только не забудь, возьми обед с собой.
Густав на миг опёрся ладонью о косяк. После ночного кашля он тяжело перевёл дыхание. Затем вышел во двор и поспешил в сторону шахты. Арани смотрела ему вслед. Крепкий, но седой — как первый снег. Ему было сорок пять лет, а выглядел старше. Он снова кричал ночью. Снова кошмары. Она невольно сжала губы.
Бригада уже удалялась от последних домов, на запад в сторону гор, где находилась шахта. Бараздар ненавидел это место — он был здесь единственным гномом. Широкоплечий даже по меркам своих родичей, пожилой, около полутора метров ростом, он имел густую и пышную рыжую шевелюру и длинную бороду. Из-за своего статуса управителя ему приходилось находиться в этой дыре, вдалеке от своих собратьев и друзей, где были одни люди. На его толстом ремне при ходьбе побрякивала связка ключей. С каждым шагом он хмурился всё больше. Вдруг он остановился — люди из бригады чуть не врезались друг в друга. Он заорал:
— Да сколько можно трезвонить с самого утра?! У меня уже голова раскалывается.
Белка, которая наблюдала с дерева, решила убежать от греха подальше, а бригада замолкла. Шахтёры знали, что гнома лучше не злить, когда он не в духе. А не в духе он был очень часто. Бараздар обернулся. Позади бежал Густав, тяжело хватая ртом воздух. Он работал заместителем управителя, хотя большую часть времени также добывал уголь в шахте, а часть времени тратил на ведение документов, помогая гному. Бараздар задумался: Единственный грамотный среди этих работяг — ведёт документы, считает. Удобно. Но странно. Откуда в шахтёрской дыре взялся человек, который пишет лучше иных гномьих клерков? Немного постояв, Бараздар откинул размышления: У всех свои тайны. Он двинулся, умолкнувшая бригада — за ним.
Арани же наметила себе следующую цель — Оскара, своего брата. Ему было тринадцать лет, волосы у него отливали чернью воронова крыла, как у своего отца в молодости. Но что больше всего их объединяло с сестрой, так это такие же зелёные глаза. Она вошла в комнату, где Оскар всё еще валялся в постели, и сразу потянула одеяло на себя.
— Давай, вставай! Я же знаю, что ты не спишь.
— Ну, капитан, дай я ещё немного полежу, — ответил брат. Так он прозвал сестру из-за её гномьего кителя, который та носила.
— Раз я капитан, то подчиняйся мне, ведь я старший по званию. Тебе пора вставать и начинать работать, как делаю я. Папа же сказал тебе, что надо сложить оставшиеся дрова во дворе. Уже выпал первый снег, и скоро зима. Я не хочу мёрзнуть зимой.
— Сестра, у нас же полно угля, который даёт намного больше тепла. Зачем нам эти дрова?
— Ну всё, сейчас как оболью тебя водой из ушата! Не строй из себя дурочка. Уголь идёт на продажу. А если папа зимой заболеет? Мы умрём с голоду и холоду, — уже сердито сказала Арани.
— Ладно, ладно, — лениво пробубнил Оскар.
Их дом был небольшим, но в нём всё же жили четверо. Отец с рассвета до темноты был в шахте. Оскар постоянно возился со своим деревянным мечом и ремнём с дешёвой пряжкой, которую он начищал чаще, чем помогал по дому. Арани всякий раз сердилась, глядя на это. Дяди Уинстона почти всегда не было дома, он исчезал то с удочками, то с силками. Он был уже пожилой, но здоровье у него было ещё неплохое. Так что хозяйкой в доме поневоле стала она.
Матери у них не было. Умерла, когда Арани было два года. Она не помнила её лица — только по вещам, по чужим интонациям и по тому, как отец замолкал всякий раз, когда речь заходила о ней. Но всегда добавлял, что мама её очень сильно любила. Уинстон тоже ничего не рассказывал и ссылался на Густава, который, по его мнению, и должен, когда придёт время, всё рассказать о семейных делах. Эти тайны злили Арани. Она считала, что рано или поздно всё равно узнает правду.
Постояв немного у окна и поглядев на виднеющийся в нём осенний лес, она решила, что хватит прохлаждаться и пора браться за домашние дела. И первый пункт — стирка вещей. Вода в корыте быстро темнела, будто в неё вылили чернила. Арани полоскала рубаху, выжимала, снова полоскала, и всё равно по швам оставались серые следы. Пальцы ломило от холода, но она упрямо продолжала.
Пока она трудилась по дому, то мечтала, что заработает много денег и переедет с семьёй в хорошее место: «Без денег счастья не видать» — так говорят гномы, и они правы. От Оскара толку было меньше, чем хотелось бы. Он может полдня точить палку под копьё и назвать это важным делом. Дурак. Всё ему мечи да наёмники. А наёмники сегодня живы, а завтра мертвы... Нет, так нельзя. Нужна работа, где платят много и не умирают от опасности или кашля.
Потом она представила огромные богатства гномов и подумала, что неплохо было бы стать хранительницей золотых складов. Она улыбнулась, но знала, что чужаков, конечно, туда не пустят. В голове всплыл услышанный пару дней назад отрывок разговора Бараздара с местным работягой у рыночного прилавка:
«…счетовод получает шестьдесят серебряных в месяц…»
Арани тогда поняла: важно не умение размахивать киркой — важно уметь считать, как гномы. Один счетовод стоит шесть шахтёров — и не кашляет по ночам. Если хорошо проявить себя, то гномы могут взять на эту должность и человека. Для них главное — польза. Надо стать полезной. Брат же твердил, что ей надо выйти замуж за богатого принца.
— Но где взять этого богатого принца? — проговорила она, немного помолчала, а затем дальше окунулась в свои мысли.
Лучше не надеяться на непонятных людей, которых не пойми, где искать. Пойти работать к гномам — более надёжный вариант. Однако количество будущих дел заставило её похолодеть: трудный гномий язык, счёт, законы, чужие слова, чужие книги. Но тут она вспомнила кашель отца по утрам. Вспомнила вечно уставшие глаза и его седые волосы. Вспомнила пустое место матери за столом. Арани сжала маленькие кулачки и со злостью шлёпнула себя по щекам, прогоняя страх. Не для себя. Для них.
— Я выучусь, — прошептала она и взглянула в окно. Едва заметное отражение маячило на стекле. — Я заработаю много денег, стану богатой. И увезу их отсюда. Всех.
Но мечты прервал чёрный дым со стороны шахты. Слишком густой, слишком чёрный, он начал подниматься ровным столбом, будто земля в одном месте вдруг начала гореть изнутри. Где-то взвыла собака — и сердце ёкнуло.