Арани сидела у окна, теребила передник. Ждала.
Послышались шаги — тяжёлые, шаркающие, но ровные. Не раненый. Живой. Она с облегчением выдохнула. Отец появился в дверях, серый от пыли. С ним в дом ворвалась волна едкой кислой гари.
— Газ выбросило. Потом рвануло. Я в дальнем штреке был. — Он сел за стол, обхватил кружку обеими руками. Пальцы дрожали. — Трое погибли...
Густав крупными глотками начал пить воду. Арани сделала шаг к нему и остановилась. Три шага левее, секунда задержки и — на этой лавке сидел бы не её отец, а… пустота. Надо что-то делать, — упрямо забилась в голове единственная мысль. Ждать больше нельзя.
***
Наступило воскресенье — выходной день. Он выдался холодным. Шахты молчали и приходили в себя после аварии. Почти всю неделю Арани обдумывала, как стать богатой и спасти близких. Но доступных вариантов почти не было, кроме как обратиться за помощью к старому гному Бараздару. Она надела потрёпанный китель и вышла на улицу. Воздух снаружи стоял стылый, колкий. Дом управителя стоял на возвышенности, у самого края деревни. Она посмотрела в его сторону и решительно зашагала.
Поднимаясь вверх по дороге, Арани быстро запыхалась и где-то на полпути остановилась, чтобы отдышаться. Справа от дороги находилось кладбище. Она старалась не обращать на него внимания — оно всегда нагоняло печаль. Краем глаза она заметила несколько свежих могил — последние для тех, кто ещё на прошлой неделе спускался в штольню. Земля на них была чистой, почти рыжей, без привычного тёмного налёта угольной пыли.
Когда Арани подошла к дому управителя, Бараздар сидел в кресле на террасе, укутавшись в плед. Он попивал чёрный эль и курил табак через длинную трубку. Она сморщила нос — воняло грибами и спиртом. Но местных работяг это не отпугивало, и почти каждые выходные кто-нибудь да напивался им до беспамятства. Даже несколько раз пьяного в стельку отца приволакивал домой Уинстон. Этот запах запомнился навсегда.
О том, как начать разговор она думала долго и решила — лучше ничего не скрывать и выложить всё начистоту. Дедушка Бар, так она звала гнома, не сильно любил людей, но у них сложились довольно неплохие отношения. Периодически он рассказывал разные истории, если был в настроении. Одна из них была о великом сражении возле Уфальских гор, в котором принимал участие его дед. Он упоминал, что у него были внуки, но давно их не видел.
Арани подошла к гному и поприветствовала его. Некоторое время он не обращал на неё внимания, а затем спросил:
— Опять за историями припёрлась? Старика донимать?
— Нет, — она шагнула вперёд. — Дело есть — важное.
Встав перед ним с серьёзным выражением лица и прямой спиной, Арани с силой сжала кулаки. Гном поднял глаза.
— Научи меня языку гномов.
Бараздар поперхнулся и начал кашлять — так долго, что Арани испугалась за него. Успокоившись, он отхлебнул эля, затем пристально посмотрел на неё.
— Ты? — прохрипел он, вытирая бороду. — Учить тебя? Мелочь такую? Да ты через месяц решишь, что книжки скучнее мальчишек.
— Не решу. Клянусь.
— Клятвы дешевле навоза. Для чего тебе это надо?
Арани всё рассказала. Бараздар выслушал и одобрительно кивнул.
— Деньги — цель достойная. — Он задумался на некоторое время. — Ладно. Посмотрим, хватит ли духу. Но я тебе не учитель. Учить не стану. Но могу помогать, если не будешь лениться.
Арани обрадовалась. Такая возможность — уже шанс. Он продолжил:
— Во-первых, надо раздобыть учебники, по которым ты будешь учиться. Я буду тебе периодически помогать, что, конечно, не будет бесплатно. В этом мире всё стоит денег.
— Но где я возьму деньги? Мы живём бедно, — поникшим голосом ответила она.
— Ничего, ничего, я могу помогать тебе учиться в долг, — сказал он и указал на дощечку, стоящую у входа в дом. — Видишь её? Это долг. Каждый год он будет расти на одну десятую часть, и я буду добавлять по новой зарубке. Вернёшь раньше — срежем. Будешь тянуть — эта полоса станет длиннее твоего роста. Придется продать тебя в рабство вашим же людям, как и остальных лентяев.
По спине пробежал холодок — было понятно и страшно одновременно. Арани однажды слышала, как несколько работяг спились. Их выдворили из королевства. Но то, что за долги могут продать в рабство...
— Делать платежи в погашение долга начнёшь с первой своей зарплаты. Помощник счетовода, которым ты хочешь стать, получает в столице 30 серебряных эйре в месяц. За год выходит 360. Мы с тобой друзья, и поэтому я сделаю тебе скидку: оценю свою помощь в 300 монет, меньше годового жалования. Когда выучишься по-настоящему и станешь счетоводом, то будешь получать 60. Отдать долг тебе не составит труда, — объяснил Бараздар.
Тут понять уже было сложнее. Арани задумалась и спросила:
— Получается, я смогу всё вернуть за год?
Гном усмехнулся.
— А есть что ты будешь? Воздух?
Арани нахмурилась.
— Ладно. Спросишь у своего отца. Кстати, он тебя учил чему-нибудь?
— Да, папа в свободное время обучает меня, я хорошо считаю и знаю азы грамоты.
— Хорошо, сейчас проверим. Хотя грамоту человеческого языка я проверять не буду.
Бараздар ушёл в дом, вернулся он уже со стулом, тетрадкой и специальным пишущим угольком. Предложил сесть, а то так бы она и дальше стояла как вкопанная. Бараздар склонился над столом и черканул в тетради: сначала счёт, потом простую ведомость выдачи пайков, а ниже — задачи с незнакомыми буквами, острыми, как резы на камне.
— Рун не знаю, — призналась Арани, — но пайки я посчитаю правильно.
— Для начала сойдёт. Руны научим, если не убежишь после первого задания на дом. — Написав ещё несколько задач, гном пододвинул к ней тетрадь. — Вот, попробуй решить. Начни с простого.
Задания в начале были лёгкие — сложение и вычитание отец вбил в неё крепко. Арани скрипела угольком по тетради, чувствуя, как растёт уверенность. Но потом начались всё более и более сложные вычисления, некоторые со странными закорючками, похожими на переплетённых змей, и цифрами, заключёнными в скобки, будто в клетки. Она нахмурилась. Это было похоже на загадку, на шифр. Она попробовала подставить знакомые числа, угадать логику, но формулы не поддавались. Чувство азарта сменилось лёгкой паникой. Неужели я недостаточно умна? Неужели мечта так и останется мечтой?
Так прошёл с лишним час. За это время Бараздар успел приготовить чай и принести банку мёда — густой, тёмный, с горчинкой горных трав. Пчёлы собирали его на высоких лугах над деревней.
— Ладно, хватит решать, давай я посмотрю, как у тебя успехи. А ты пока попей горячего чая и согрейся, — сказал гном и взялся проверять выданную ранее работу.
Арани ещё не успела допить чай, как Бараздар заговорил:
— Неплохо. Не совсем пустая голова. Я помогу тебе, что-то я да знаю, даже учился давно в Высшей Технической Академии Беланкора.
— А давно ты учился? — поинтересовалась Арани.
— Лет двести назад. Может, чуть меньше.
От удивления у Арани открылся рот. Такой срок казался чуть ли не вечностью.
— Что рот разинула, ворона залетит, — сказал гном и рассмеялся. — Если заниматься особой магией или использовать специальные алхимические зелья, то и человек сможет столько прожить. Говорят даже, что есть великие маги, культивирующие особые техники, которые прожили более тысячи лет.
Затем Бараздар, кряхтя, поднялся и ушёл в дом. Он отсутствовал пару минут и вернулся с потёртой доской и большим листом бумаги, исписанным мелким почерком.
— А теперь первый урок делопроизводства. Любая сделка должна быть закреплена на бумаге. Вот здесь, — он ткнул толстым пальцем в конец рукописного документа, — ставят личную метку, когда заключают договор. Метка — это твой знак согласия соблюдать условия договора и нести всю ответственность. От неё потом не отвертишься. Но для начала это надо будет обсудить с твоим отцом и приобрести учебники.
Вскоре Бараздар выпроводил девочку от себя и сказал, что она может идти по своим делам. Довольная, она вернулась домой почти бегом, а вечером всё рассказала семье. Оскар только фыркнул, пробормотав что-то о занудных книжках. Но лицо отца потемнело. Он медленно отставил кружку, и Арани увидела в его глазах тот же холодный блеск, что появлялся во время его ночных кошмаров.
— Он предложил тебе подписать договор? — тихо, почти беззвучно спросил он, вставая.
Арани с испуга даже не смогла сразу ответить. Густав сжал кулаки так, что побелели костяшки.
— Эти проклятые ростовщики, — прошипел он сквозь зубы. — Что гномы, что люди — все они одинаковы. Они даже с ребёнка готовы три шкуры содрать, загнать в долговую яму, из которой нет выхода.
Воздух в комнате, казалось, застыл. Прошипев последние слова, Густав так и остался стоять. Его тень, отброшенная пламенем очага, металась по стене, огромная и зловещая. Оскар, почувствовав недоброе, шмыгнул в свою комнату и прикрыл дверь. Арани осталась одна напротив отцовского гнева. Она съёжилась, втянула голову в плечи. От её утренней решимости не осталось почти ничего.
Отец тяжело дышал. Он провёл рукой по лицу, по своим почти седым волосам, и сгорбился, словно на его плечи легла гора. Он молча вышел из дома на крыльцо, впуская в комнату облако холодного воздуха.
Арани осталась стоять посреди комнаты. Слёзы обиды и страха защипали глаза. Она не понимала: Я ведь старалась для них, для семьи. Почему отец так рассердился? Хотелось тоже спрятаться, убежать, но что-то её удержало. Она увидела его силуэт в дверном проёме — одинокий, сломленный. Преодолев страх, она накинула на плечи старый шерстяной платок и вышла за ним.
Густав сидел на ступеньках, глядя в тёмное, усыпанное мириадами звёзд небо. Здесь, в горах, они сияли так ярко, что казалось, до них можно дотронуться.
— Папа? — тихо позвала Арани, садясь рядом, но не слишком близко.
Он не сразу ответил, продолжая смотреть на звёзды.
— Я видел такие глаза раньше, Ани, — наконец проговорил он хриплым, уставшим голосом. — Такие же, как у Бараздара — расчётливые, твёрдые. Глаза человека, который держит в руках твою судьбу и знает ей цену.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— Мой отец... твой дед... У нас было имя. Не великое, нет. Не главная ветвь. Но земля была. Дом был.
Он потёр ладонью лоб.
— Отец решил, что сможет приумножить всё это. Мельница, караваны, торговля... Денег не хватило. Решил взять в долг. Они улыбались. Обещали поддержку. — Густав помотал головой, печально усмехнувшись. — А потом пришла засуха. Потом война перекрыла дорогу. Он не смог сделать второй платёж. И всё посыпалось.
Арани молчала, боясь пошевелиться.
— Сначала ушли лошади. Потом серебро, которое передавалось из поколения в поколение. Потом земля. Я помню, как межевые столбы с нашим гербом вырывали из земли, будто нас там никогда не было.
Густав перестал говорить, его взгляд стал пустым, устремлённым в прошлое.
— Улыбки исчезли. От нас отвернулись люди. Перестали здороваться. На нас смотрели как на живое предупреждение. Мы стали «теми, кто в долгах». Тогда я и понял, что долг умеет отнимать не только вещи.
— Как вы справились? — тихонько осмелилась спросить Арани.
— Через труд. Мне — сыну помещика — пришлось учиться чистить конюшни за кусок хлеба.
Густав остановился, положил мозолистые, уработанные в шахте руки на колени и с силой сжал пальцы.
— Я тогда слишком рано узнал, что такое стыд. Потом пришли управляющие из города и описали всё, что можно описать. Поместье забрали. Мы переехали в городишко. Мать мыла полы и стирала чужое бельё, я таскал воду, колол дрова. Отец пытался устроиться, но на него везде смотрели, как на проигравшего. Он не выдержал. Однажды ночью он просто ушёл. Больше мы его не видели.
Арани тихо ахнула. Она протянула руку и коснулась плеча Густава.
— Мы остались с матерью одни. Без денег, без имени, с огромным долгом. Я тогда поклялся себе: никогда больше. Ни тебе, ни Оскару, ни вашей матери — никому из вас я не дам влезть в такую яму.
Он замолчал. Сердце напряжённо колотилось в груди.
— Я выбрался трудом. Учился при приходской школе, потом при конторе — за работу. Освоил счёт, книги, отчёты. Начал с малого склада. Потом дорос до заместителя управляющего в большой торговой палате. Всё сам, почти с нуля, без фамилии, без протекции, — он усмехнулся. — Хотя фамилия у меня была. Только она уже мало что значила.
Арани смотрела на профиль отца и впервые увидела в нём что-то иное, кроме усталости шахтёра. Увидела иную жизнь, которой он не делился. Её отец — не только угольная пыль под ногтями, но и цифры в книгах, и печати на документах, и чужие печальные взгляды.
— Потом… — в голосе Густава мелькнуло напряжение, — случились обстоятельства. Не сейчас, дочка. Не спрашивай. Одни люди решили, что нам нежелательно оставаться в живых. Пришлось бежать. Быстро, без оглядки, без права на ошибку. Поэтому — никаких бумаг с именами, никаких следов. Как говорят: тише воды, ниже травы. Мы живём здесь, в Ржавой Кирке, потому что камень хранит тайны лучше людей. Из-за этого я не люблю, когда кто-то пытается указать нас в бумажных записях. Понимаешь?
Он повернулся к ней. В его глазах смешались страх и упрямая забота.
— Триста серебряных, — продолжил он уже ровнее, — а для нас это не просто цифра. Это месяцы еды, угля, соли, лекарств. Если я заболею, если будет обвал, если что-то пойдёт не так — долг не подождёт. И ещё эта учёба, она сделает тебя заметной. О тебе станут говорить. Поэтому я переживаю.
Они долго сидели в тишине. Арани смотрела на свои маленькие руки. Она поняла, что его страх глубже, чем просто боязнь долга. Это страх быть найденным. Но её собственный страх был другим — страх прожить жизнь в этой серой, безнадёжной яме. Она думала о кашле отца, о вечной угольной пыли, о свежих могилах на кладбище. Да, она боялась. Но ещё больше она боялась остаться здесь навсегда.
— Но если ничего не делать, — её голос прозвучал на удивление твёрдо, — что тогда? Я вырасту, выйду замуж за шахтёра, буду стирать его пропитанную углём одежду, пока он не умрёт от кашля, как и все здесь? А потом мои дети будут делать то же самое? Это не жизнь, папа. Это та же долговая яма, только без ростовщика. Мы в ней уже сидим.
Густав медленно повернул к ней голову. Он вглядывался в её лицо в слабом свете. Он видел в её изумрудных глазах не детский каприз, а стальную решимость. И только теперь он понял, чего боялся все эти годы. Не её упрямства — а того, что она и вправду сможет вырваться. Что придётся отпустить её дальше, чем он сам когда-либо смел мечтать.
— У тебя есть твёрдость, — тихо проговорил он, скорее для себя, чем для неё. — Твёрдость, как у твоей мамы.
Он глубоко вздохнул, принимая одно из самых трудных решений в своей жизни.
— Хорошо, — голос его окреп. — Если ты решила по-настоящему, не на один день — учиться, тогда я рядом. Но без глупостей. Ты будешь заниматься каждый день. Писать, считать, учить руны, читать так, чтобы сама могла проверять всё, что тебе суют. Будешь понимать цифры лучше, чем любой гномий клерк.
Густав взял паузу.
— И ещё одно: никому, никому, ни слова о нашем прошлом и нашей фамилии. Это наша с тобой тайна. Поняла?
— Поняла, — еле слышно сказала Арани. — Я буду учиться. Сколько скажешь. Сколько надо.
— Тогда ещё условие, — продолжил он, уже деловито, как человек, привыкший к бумагам. — Завтра я пойду к Бараздару с тобой. Я должен видеть договор. Я добьюсь, чтобы там не было никаких лишних сведений. Никаких скрытых пеней и залогов. Первый год — без штрафов, если заболеешь или случится иная беда. Если старый гном порядочен — согласится. Если начнёт юлить — уйдём и найдём другой путь. Понятно?
— Понятно, — кивнула она, вытирая глаза тыльной стороной руки. В уголках глаз блестели слёзы.
Отец положил мозолистую ладонь ей на голову и легко, с любовью, погладил.
— Ты целеустремлённее, чем я думал, дочка. И умнее. Это хорошо. Мир любит сильных — и ест слабых. Но сила — это ещё и умение вовремя отступить, если видишь ловушку. Научись этому тоже.
Он встал, и теперь в его фигуре не было прежней сломленности. Была лишь тяжёлая, отцовская решимость защищать своего ребёнка на пути, который тот выбрал сам.
По крыше пробежал ветер, трепавший свечи у входов в шахты. Утром Густав выпрямит спину, наденет лучшее из того, что у него осталось, и пойдёт к Бараздару — не просителем, а отцом. Где-то в горах глухо ухнул камень, и старая память снова шевельнулась в груди. На душе скребло от тревоги, но рядом с ней теплилось другое чувство — маленькое, упрямое, как свеча у штрека. Как его дочь.
Пусть у неё будет будущее. Если оно ещё есть.