Пока горн не набрал жар, в кузнице стоял собачий холод.
Каэль навалился грудью на гладкий ясеневый рычаг мехов, слушая, как за каменной кладкой с тяжёлым сипом ворочается пламя. В нос ударила привычная кислая гарь — смесь мокрого торфа, окалины и собачьего жира, которым смазывали кожу мехов. Пальцы в протёртых на сгибах рукавицах закоченели: ранней весной пограничные туманы пробирали сквозь щели в бревенчатых стенах до самых костей.
До столицы Астерии от Элленвейла было добрых две недели тряски на обозных телегах. В такую глушь редко доезжали королевские глашатаи, а столичным жрецам не было дела до городка, где вся жизнь сводилась к ремонту плугов, стрижке овец да торговле солью. Каэля это более чем устраивало.
Железо было проще людей. Оно не признавало благородного происхождения и не слушало красивых речей. Недогрел полосу перед закалкой — клинок лопнет на первом же суку. Передержал в углях — металл сгорит в труху. Всё честно.
— Если ты снова оставил золу на колоснике с вечера, я заставлю тебя выгребать её зубами, — донеслось из тёмного угла мастерской.
Мастер Рон даже не обернулся. Старик стоял у верстака, согнувшись над широким тесаком для разделки туш, и скреб напильником заусенец на обухе. Его выцветшая куртка с лоснящимися от копоти локтями скрипела при каждом движении, а изо рта вылетали короткие клубы пара.
Каэль не сбился с ритма, качнув рычаг ещё раз. Из щелей горна брызнули мелкие оранжевые искры.
— И вам доброе утро, мастер.
— Я не спрашивал, какое оно, — буркнул кузнец, проверяя подушечкой пальца кромку лезвия. Кожа на его руках была толстой и серой, как подошва старого сапога. — И зубы не суши. Работай мехом, пока металл не побелел. К полудню стража придёт за наконечниками.
— Сделаю, — Каэль перехватил рычаг другой рукой, разминая затёкшие пальцы. — Главное, чтобы на площади дорогу не перекрыли.
Рон исподлобья зыркнул на него мутным глазом:
— А тебе какое дело до их дури?
— Никакого. Просто телегу с углём придётся тащить в обход, через скотобойню.
— Вот и тащи. Меньше будешь глазеть на бездельников в белых тряпках. Раз в сто лет у них праздник, а вони от церковников — будто весь город чумой заболел.
Огонь наконец занялся ровно, заливая бревенчатые стены густым оранжевым светом. Каэль взял длинные щипцы, подцепил брусок кричного железа и сунул его в самое пекло, наблюдая, как тёмный металл медленно наливается вишнёвой спелостью.
Когда заготовка прогрелась, Каэль перенёс её на наковальню. Первый глухой удар ручника поднял сноп мелкой окалины. Он работал быстро, осаживая металл точными, частыми ударами, стараясь успеть придать форму до того, как брусок потеряет цвет.
— Стой, — сухая ладонь Рона легла на обух молота, гася замах.
Каэль опустил руку, тяжело дыша:
— Что не так?
— Опять торопишься. Остынет полоса — разогрей заново. Угол сбил на два пальца.
— Заказ к полудню, мастер. Если испорчу — перекую.
Рон медленно забрал у него заготовку клещами и бросил её обратно в остывающие угли у края горна.
— Ты всегда так говоришь, — негромко сказал старик. В его обычно ворчливом тоне прорезалась неожиданная тяжесть. — «Перекую», «сделаю заново». Запомни, парень: металл можно бросить в печь и перетянуть. А в жизни иногда бывает так, что заново сделать уже не выйдет. Сломал раз — и собирай потом осколки голыми руками.
Каэль хотел спросить, о чём он, но взгляд старика упёрся куда‑то сквозь стену кузницы. Рон редко говорил о своей службе на северных заставах тридцатилетней давности, а если и вспоминал, то быстро обрывал разговор. Каэль молча взял другие клещи и вернулся к наковальне.
Ближе к полудню дверь мастерской с грохотом распахнулась, впустив в душное помещение сырой весенний сквозняк.
На пороге замер десятилетний Том, сын соседа‑кожевника. Лицо мальчишки было перемазано сажей, штаны на коленях протёрты до дыр, а в руках он сжимал обструганный сосновый сук с наспех намотанной грязной тряпкой вместо рукояти.
— Каэль! Гляди!
Каэль вытер лоб тыльной стороной рукава, оставив на коже чёрную полосу копоти, и опёрся на рукоять молота:
— Опять чужой забор на щепки пустил?
— Сам выстрогал! — Том гордо взмахнул деревяшкой, рассекая воздух со свистом. — Настоящий полуторник. Прямой, как стрела.
Рон, не отрываясь от тисков, сухо бросил:
— Ещё один избавитель на нашу шею. В столице паладинов мало, теперь пограничные оборванцы за мечи берутся.
Мальчишка насупился:
— Я не оборванец. Я им головы посрубаю, когда Бездна полезет!
— Ты пока себе сучок с яблони срубить не можешь без перелома, — старик даже не сбил ритма напильника. — Беги к матери, пусть крапивой тебе задницу отходит, пока глаз себе этой щепкой не высадил.
Том растерянно посмотрел на своё творение, затем перевёл взгляд на Каэля, ища защиты. Каэль подошёл ближе, забрал деревянный меч, взвесил его на ладони. Баланса не было вовсе — коряга заваливалась вперёд, а липкая сосновая смола оставалась на пальцах. Но остриё мальчик свёл старательно, терпеливо соскабливая кору ножом.
— Для первого раза сойдёт, — сказал Каэль, возвращая оружие. — Только обмотку на рукояти перевяжи потуже, иначе кожу сдерёшь на третьем замахе. И держи двумя руками. Запястья ещё слабые.
Глаза Тома загорелись:
— Думаешь, получится?
— Если доживёшь до того дня, когда тебе настоящее железо доверят, — Каэль легонько подтолкнул его к двери. — А теперь проваливай, пока мастер Рон не решил проверить на твоих штанах гибкость ивового прута.
Мальчишка сорвался с места и вихрем вылетел на улицу, оставив дверь хлопать на сквозняке. Рон проводил его взглядом, хмыкнул себе под нос, но ничего не сказал.
К вечеру город преобразился.
На улицах, ведущих к храму Света, растянули широкие белые полотна с золотыми солнечными лучами. Послушники в длинных рясах окропляли дверные косяки водой из серебряных чаш, а торговцы в спешке сколачивали дополнительные навесы для вина и жареного мяса. Раз в столетие мир получал нового защитника, и жители Элленвейла готовились глазеть на церемонию у Столпа так, словно их ждал бродячий цирк из столицы.
Каэль шёл через площадь, сжимая под мышкой свёрток с выправленными лемехами, когда сбоку послышались торопливые шаги.
— Ты ходишь так, будто за тобой сборщики податей гонятся, — раздался знакомый голос.
Мира поравнялась с ним, придерживая тяжёлую плетёную корзину, из которой выглядывали пучки сушёной лаванды и свежие лепёшки. Прядка каштановых волос выбилась из‑под простого льняного чепца, и девушка нетерпеливо сдула её со лба.
— Я просто иду домой, — Каэль привычным движением перехватил у неё корзину за ручку. Мира с облегчением выдохнула, растирая затёкшие пальцы. — Твой отец решил распродать все запасы перед праздником?
— Хуже, — она поморщилась. — Заставил выставить всё масло для лампад и очистительные травы. Люди словно ополоумели: скупают полынь мешками, будто пучок травы над дверью спасёт, если пророчество окажется правдой.
Они свернули в тихий проулок, где шум ярмарки немного стих. Здесь, у старого каменного резервуара, вода мерно стекала по замшелому жёлобу в круглый бассейн. В детстве они часами сидели на этих выщербленных плитах после школы, болтая ногами над водой.
Мира остановилась, коснувшись пальцами холодного парапета:
— Ты завтра пойдёшь к Столпу?
— Отец сказал, что пойдёт. Значит, и я буду там.
Она посмотрела на него искоса — внимательно, пытаясь поймать его взгляд:
— Тебе ведь совсем не интересно, правда? Весь город только и спорит, кого выберут — герцогского сына или капитана королевской гвардии. А ты смотришь так, будто они обсуждают погоду за морем.
— А что изменится? — Каэль пожал плечами, поставив корзину на край фонтана. — Кого бы там ни выбрали в столице, плуги в Элленвейле всё равно придётся ковать, а крыши — крыть заново. Великие дела вершатся далеко отсюда. Нас они не касаются.
Мира невесело усмехнулась, глядя на тёмные круги на воде:
— Иногда мне кажется, что если рядом с тобой рухнет скала, ты просто стряхнёшь пыль с рукава и пойдёшь искать дорогу в обход.
— Это разумнее, чем пытаться кричать на падающие камни.
Она замолчала, обводя пальцем край каменного резервуара:
— Знаешь… я иногда думаю о том, чтобы уехать отсюда.
Вопрос прозвучал неожиданно тихо. Каэль повернулся к ней:
— Куда?
— Не знаю. На юг, к морю. Туда, где никто не ждёт знамений и не живёт старыми легендами. Здесь всё застыло, Каэль. Год за годом одно и то же.
— Здесь твой дом.
— Дом — это просто брёвна и глина, — она покачала головой. — Без людей внутри они ничего не стоят. Но… если все останутся, то и я никуда не денусь.
Она оборвала фразу, будто испугавшись, что сказала лишнее. Они дошли до развилки, откуда тропа вела к дому Арденов — приземистой постройке из потемневшего от дождей бруса на самой границе с лесом.
Мира забрала корзину, помедлила секунду, глядя себе под ноги:
— Каэль.
— Да?
Она открыла рот, словно собираясь договорить мысль, но тут же отвела взгляд:
— Завтра… просто держись подальше от жрецов. Мне не нравится, как они смотрят на людей в последнее время.
— Ладно. До завтра.
Каэль смотрел, как её тонкая фигура растворяется в синих вечерних сумерках, чувствуя смутную, неясную тревогу, осевшую где‑то под рёбрами. Но он отмахнулся от неё, толкнув калитку.
В доме пахло жареным луком, воском и старой кожей.
На дубовом столе тускло горела единственная сальная свеча. Арен сидел у окна, низко склонив седую голову. В его широких ладонях лежала тяжёлая перчатка — не рабочая, а боевая, сшитая из толстой вываренной кожи и усиленная стальными пластинами на костяшках. Отец аккуратно, точными движениями прошивал дратвой лопнувший шов на запястье.
Каэль повесил плащ на крюк, сел напротив и некоторое время молча наблюдал за пальцами отца:
— Ты чинишь её уже третий раз за зиму. Кожа рассохлась. При хорошем ударе она лопнет.
Арен не поднял глаз, продолжая тянуть иглу:
— Железо под ней целое. Остальное держит.
— Она выглядит так, будто пережила осаду крепости.
— Она и пережила.
Каэль замер. Отец никогда не говорил о годах службы, отделываясь короткими фразами о «старых гарнизонах на северной границе». Но то, как его пальцы лежали на потёртом металле пластин, выдавало привычку, въевшуюся в кости: так держат оружие, от которого однажды зависела жизнь.
— Ты правда хочешь пойти завтра на площадь? — спросил Каэль, переводя разговор.
Арен отложил перчатку на край стола. Его тяжёлый, глубоко посаженный взгляд упёрся в сына:
— Весь город будет там. Если мы останемся дома, к полудню сюда придёт храмовая стража с расспросами. Лишнее внимание нам ни к чему.
— Ты чего‑то ждёшь от завтрашнего дня?
Отец помолчал, затем медленно поднялся со скамьи и задул свечу. В наступившей темноте его широкоплечий силуэт казался вытесанным из цельного гранита.
— Я жду, когда этот проклятый день закончится, — глухо бросил он, уходя в свою каморку. — Ложись спать, Каэль. Завтра держись позади меня и смотри в оба.
Каэль остался один в темноте кухни.
Он поднялся по узкой лестнице на чердак, лёг на жёсткий соломенный тюфяк и уставился в деревянные стропила крыши. За слуховым окном шумел лес, сбрасывая с ветвей остатки талого снега. Где‑то далеко, в центре города, глухо стукнул церковный колокол — жрецы проверяли натяжение канатов перед рассветной службой.
Каэль закрыл глаза.
Ему не нужны были великие подвиги. Не нужны были чужие молитвы, слава и золотые венцы. Всё, чего он хотел, — это проснуться послезавтра, спуститься в кузницу, почувствовать привычный жар горна и спорить со старым Роном о температуре закалки стали.
Мир за окном спал, не ведая, что это был последний спокойный вдох его прежней жизни.