Рывок за ворот куртки содрал Каэля с мокрых камней прежде, чем пальцы успели нащупать опору.
Ноги волочились по жиже из конского навоза и растоптанных церковных цветов. Правая рука болталась плетью: от плеча до кончиков пальцев её словно набили битым стеклом и облили кипятком. Кожа на предплечье лопнула вдоль жилы, рана сочилась липкой чёрной сукровицей, пахнущей горелой медью. Каждое сотрясение от бега отдавалось в висках короткими глухими ударами, перед глазами плыла серая муть, сквозь которую едва угадывалась широкая спина отца.
— Ноги, Каэль! — хрипел Арен, не сбавляя шага и буквально втаскивая его в кривой проулок между лавкой жестянщика и забором скотобойни. — Шевели ими, мать твою, иначе здесь ляжем!
С колокольни святилища ударил частый, захлёбывающийся набат — короткие злые удары, объявляющие тревогу высшего разряда.
Переулок откликнулся мгновенно: глухо стукнули тяжёлые дубовые ставни, с визгом вошли в пазы железные засовы. Толстый мясник, выскочивший было на крыльцо с топором для рубки туш, мазнул безумным взглядом по почерневшей руке Каэля, побелел как полотно и с силой захлопнул дверь прямо перед их носами. Щёлкнул кованый крюк. В доме закричала женщина.
Никто не собирался выяснять, кто виноват. Город закрывал жабры, спасая собственную шкуру.
Каэля повело в сторону, он плечом снёс угол дощатого сарая, сдирая щепки. В горле клокотало.
— Стой… — вытолкнул он, задыхаясь и хватаясь здоровой левой рукой за грудь. Диафрагму свело судорогой. Желудок подкатил к горлу, и Каэля вывернуло на доски едкой желчью. Колени подогнулись. — Пап… я не могу… рука…
Арен развернулся на пятках, схватил его за подбородок жёсткими, мозолистыми пальцами и вздёрнул голову вверх, заставляя смотреть прямо. В глазах отца была ледяная, вымороженная пустота.
— Зажми её здоровой рукой и прижми к рёбрам, — бросил Арен сухо, без крика, но с такой силой, что Каэль инстинктивно втянул голову в плечи. — Рука подождёт. Если они зажмут нас в жилых кварталах — нас выжгут вместе со стенами. Ползи за мной. До реки двести шагов.
Они нырнули под низкую арку, выводящую на задворки соляных складов. Здесь стояла тяжёлая, затхлая тень. Пахло прелой соломой, сырой штукатуркой и гнилой рыбой из канавы, куда сбрасывали помои. Впереди высилась глухая каменная кладка пакгауза купца Элвуда, отца Миры.
Арен бросил Каэля на кучу сваленных дров и шагнул к узкой двери чёрного хода. Его короткий палаш — тяжёлый, со сколотым армейским остриём — уже висел в правой руке клинком вниз. Левой отец выудил из кармана длинный железный штырь, вгоняя его в щель между косяком и старой щеколдой.
Каэль сидел в грязи, прижимая пылающую руку к боку. Сердце колотилось где‑то в горле, каждый вдох давался со свистом. Он смотрел на спину человека, которого звал отцом восемнадцать лет.
Кузнец не носит боевую сталь под рабочим сукном. Кузнец не знает, как за три секунды сломать запор пакгауза.
— Пап… — голос Каэля дрожал, зубы выбивали мелкую дробь от навалившегося озноба. — Откуда… откуда у тебя клинок? Ты куда меня тащишь?
Дерево протяжно хрустнуло, щеколда с сухим щелчком поддалась. Арен не обернулся. Он замер у приоткрытой двери, чуть склонив голову к плечу и прислушиваясь к звукам над крышей.
— В прошлую жизнь, — коротко отозвался он. — Заткнись и дыши носом.
Сверху, по сырой черепице пакгауза, сухо щёлкнула подошва.
Звук был почти смазанным, но Арен среагировал мгновенно — рванул Каэля за шкирку назад, сбивая с поленницы в зловонную жижу канавы.
В то место, где секунду назад лежала голова Каэля, с треском вонзился тяжёлый гранёный болт. Сухое бревно разлетелось в щепки, брызнув острой трухой в лицо. Следом, пробив сырой воздух, раздался глухой хлопок тетивы — второй стрелок бил на опережение, целясь в проём двери. Болт с визгом срикошетил от кованой полосы на косяке и ушёл в темноту склада.
На карнизе крыши, в пяти шагах над ними, стояли двое. Никаких знамён, никаких выкриков во славу Света. На охотниках были тяжёлые кожаные колеты, подбитые железом, и плотные войлочные накидки цвета дорожной пыли. Лица закрывали глухие полотняные маски с прорезями для глаз — церковные загонщики, набранные из бывших наёмников и ветеранов пограничных зачисток.
Один из них уже опустил арбалет к поясу, уперев ногу в стремя для перезарядки. Второй выхватил короткую абордажную секиру и, не тратя времени на прицеливание, просто сиганул вниз, целясь кованым сапогом прямо в грудь Арену.
Отец не стал пятиться.
Он шагнул навстречу падающей туше, жёстко выставив левое плечо. Они врезались друг в друга со звуком мешка с зерном, упавшего на настил. Наёмник потерял равновесие, носок его сапога скользнул по мокрой брусчатке, и секира ушла впустую, с чавкающим звуком врубившись в бревенчатую стену.
Арен даже не замахнулся для удара клинком. Он держал палаш близко к телу и просто вколотил кованую чашку гарды прямо в полотняную маску противника.
Раздался сухой, мерзкий хруст лицевых костей. Наёмник дёрнулся, из‑под ткани брызнула густая кровь, но боевой рефлекс ублюдка сработал быстрее боли — его пальцы вцепились в горло Арена, пытаясь завалить старика на землю.
Они покатились по грязи. Секира выпала. Арен, прижатый к земле чужим весом, не пытался бороться за воздух. Он просто подогнул колено, упёрся сапогом в пах нападавшего и, сбросив чужое тело на бок, вогнал палаш снизу вверх — точно под кромку кожаного колета, в мягкую ткань подреберья.
Сталь вошла со скрипом, задев ребро. Наёмник захрипел, его пальцы судорожно заскребли по мокрым щепкам, ноги забились в короткой конвульсии. Арен провернул лезвие, навалился всем весом, вдавливая клинок глубже, пока хрип не перешёл в бульканье.
Сверху раздался треск натягиваемого ворота. Второй загонщик успел вложить новый болт и перевесился через парапет, ловя Арена в прицел.
Каэль видел, как чёрный наконечник опускается прямо на затылок отца. Он не думал о магии, о Системе или о том, кто он такой. Чистый животный ужас просто вытолкнул его вперёд.
Здоровой левой рукой Каэль схватил из поленницы тяжёлое сырое сосновое полено и, взвыв от прострелившей всё тело боли, швырнул его вверх.
Бросок вышел корявым, слабым, но полено врезалось точно в кованую дугу арбалета в тот момент, когда палец стрелка спустил зацеп.
Тетива щёлкнула. Болт ушёл в небо, вспоров низкие серые тучи.
Загонщик на крыше от неожиданности качнулся, ругнулся сквозь маску и потянулся к поясному тесаку. Но Арен уже был на ногах. Лицо отца было перемазано чужой кровью и грязью, дыхание вырывалось из груди хриплыми толчками. Он подхватил брошенную наёмником секиру за самое топорище и с короткого замаха, снизу, метнул её вверх.
Тяжёлое железо провернулось в воздухе всего один раз.
Удар пришёлся загонщику прямо в колено. Раздался треск ломаемого сустава, человек взвыл дурным, бабьим голосом, потерял опору и кулём рухнул с четырёхметровой высоты спиной вниз, прямо на острые торцы расколотых дров.
Он не умер сразу. Он судорожно хватал ртом воздух, ломая пальцы о поленья, пока сломанные рёбра пробивали лёгкие изнутри.
Арен подошёл, не вытирая палаша. Никаких слов, никаких взглядов. Короткий, точный тычок остриём в основание шеи под подбородком оборвал агонию.
Тишина опустилась на задворки склада тяжёлым, давящим куполом. Только набат с церковной колокольни продолжал молотить по нервам.
Арен наклонился к убитому, сорвал с его пояса флягу с водой и моток промасленной пеньковой верёвки. Палаш вернулся в руку, клинок он быстро обтёр о куртку мертвеца.
— Вставай, — бросил отец, не глядя на трупы.
Каэль стоял на четвереньках в грязи. Правая рука горела так, что перед глазами плясали чёрные искры. Чёрные борозды на предплечье начали затвердевать, покрываясь тонкой коркой, похожей на застывший шлак, но глубоко внутри, в самых костях, гудело чужое, голодное тепло.
Он поднял взгляд на отца. На его седые волосы, на засохшую кровь у виска, на пальцы, сжимающие рукоять оружия так, словно он никогда её не выпускал.
— Пап… они же люди, — прошептал Каэль, глядя на то, как лужа под трупом загонщика медленно окрашивается в бурый цвет. — Они из города…
Арен схватил его за воротник левой рукой и рывком вдёрнул в тёмный проём пакгауза, захлопывая за собой тяжёлую створку.
— Это были не люди, Каэль, — глухо сказал отец в темноте пахнущего солью помещения, опуская тяжёлый дубовый засов на место. — Это были гончие. А когда на тебя спускают гончих, ты либо бьёшь их по хребту, либо позволяешь рвать себе горло.
Он подошёл вплотную, тяжело дыша в лицо Каэлю. В темноте блеснули только белки его глаз:
— Выбирай быстрее. Потому что через полчаса сюда придут те, кто держит поводки.