В походном лазарете пахло лавандовым маслом, чистым пчелиным воском и терпким отваром сушёной ивовой коры.
Шатёр стоял в полусотне шагов от штаба Кормака, за густой полосой мокрых сосен, поэтому едкий чад сгоревшего города сюда почти не долетал, заглушаемый смолистым хвойным духом. У самого входа на сундуке теплилась лампада перед резным образом Богини — простой деревянной фигурой с распростёртыми ладонями, вытесанной из светлого вяза.
Брат Матиас, седой лекарь в чистой серой рясе с аккуратно подвёрнутыми рукавами, промывал рану сэра Годфри. Старый рыцарь сидел на низком топчане, сняв латный набедренник, и до побелевших костяшек сжимал деревянный край ложа, пока монах вытягивал щипцами засевшее в мясе железо.
Широкий зазубренный наконечник с мокрым стуком упал в медную плошку.
— Проклятый стрелок, — прохрипел Годфри, шумно втягивая воздух сквозь зубы и морщась от боли. — Бил снизу, из камыша, вслепую. Браконьерская срезка на вепря. Дыру выворотило — палец пролезет.
— Терпите, сэр Годфри, с Божьей помощью всё обойдётся, — негромко и мягко произнёс Матиас, прижимая к ране льняную ветошь, смоченную спиртом. Голос старика звучал спокойно, с глубокой монастырской вежливостью. — Кость цела, сухожилие едва задето. Неделя молитв и покоя — и нога снова будет слушаться стремени.
Лиана стояла в тени у самого входа, привалившись плечом к опорному столбу шатра.
Она уже сняла латные перчатки и тяжёлый шлем, поэтому влажные светлые волосы растрепались по плечам, а на бледном лбу темнела полоса от подшлемника. Подол её плаща был вымазан в речной грязи, но она словно не замечала холода, глядя на помятый кусок железа в медной плошке.
— Вы третьи сутки в седле, леди Лиана, — заметил Матиас, завязывая узлы на тугой повязке рыцаря и вытирая руки чистым холщовым полотенцем. — В обозе остался сушёный зверобой, я попрошу послушников согреть вам взвар. Телу нужен отдых, иначе даже освящённый клинок в руке станет тяжелее могильного камня.
— Брат Матиас, — тихо позвала Лиана, и в её голосе прозвучало сомнение, от которого Годфри на топчане удивлённо вскинул брови. — В соборе нас учили, что проклятие выжигает в человеке душу. Нас учили, что сосуд тьмы перестаёт быть человеком в то же мгновение, когда на коже проступает клеймо.
Лекарь повернулся к ней, спрятав руки в широкие рукава рясы. На его морщинистом лице лежала печать глубокой, искренней печали:
— Так написано в Писании, дитя моё. И в этом нет лжи.
— Но тот парень на отмели… он не пытался напасть, — Лиана шагнула ближе к свету лампады, и её пальцы бессознательно легли на ножны у бедра. — Он сидел в грязи, задыхаясь от кашля, и пытался закрыть рукой разорванное плечо. У него руки в мозолях от кузнечного молота, а под ногтями въелась окалина. Он плакал от боли и спрашивал, за что сожгли его отца и старика из кузницы. Он говорил так, как говорят люди, у которых отобрали всё.
Сэр Годфри на топчане угрюмо скрипнул зубами:
— Они все плачут, пока слабые, леди Лиана. Дай ему очухаться — кишки выпустит и глазом не моргнёт.
— Сэр Годфри рассуждает как воин, но в его словах есть горькая правда, — Матиас подошёл к Лиане и посмотрел на неё с отеческим состраданием. — Древнее зло тем и страшно, дитя моё, что оно выбирает не чудовищ, а самых обыкновенных людей. Слабых, смертных, у которых есть матери, дома и любимое ремесло. В этом заключается величайшая скорбь нашего мира, но закон непреложен: семя скверны уже пустило корни в его плоти.
Старик перевёл взгляд на резной образ Богини у входа, тихо вздохнув:
— Сейчас этот мальчик ещё помнит тепло родного очага и оплакивает отца, но пройдут недели — чужая сила переломает его кости, выжжет память и помрачит разум. И тогда он станет мором для тысяч невинных. Церковь делает страшные вещи на этих рубежах, и жестокость прелата Кормака ранит любое верующее сердце. Но мы отсекаем больную ветвь не из ненависти, дитя. Мы делаем это со слезами на глазах, ради спасения всего дерева. Ваш меч дан вам не для мести, а для милосердия: оборвать страдания этого несчастного прежде, чем он обратится в погибель для мира.
Лиана опустила глаза. Слова старого монаха звучали благочестиво и скорбно — именно так, как её учили с детства. Но перед глазами всё равно стояло лицо Каэля, перемазанное речной гарью, и его надрывный хрип: «Твои солдаты сожгли их живьём. За что? Чтобы ты в чистом плаще здесь стояла?»
Снаружи, перекрывая шум дождя, донёсся резкий вой охотничьего рожка — загонщики Кормака выводили свору на прибрежный тракт.
К рассвету затяжной дождь наконец выдохся, сменившись белёсой моросью, которая густым саваном осела на еловых лапах.
Каэль проснулся от холода: угли в земляном очаге давно подернулись пеплом, а сырая одежда под курткой неприятно липла к телу. Правая рука больше не горела адским огнём, но оставалась тяжёлой и онемевшей, затянутая коркой засохшей серой мази, от которой исходил резкий дух смолы и топлёного жира. Боль притупилась, сменившись ноющим зудом глубоко в суставе.
Рейн сидел у входа, придерживая край плетёного щита, и жевал сухую полоску вяленого мяса:
— Вставай. Пора уходить.
Каэль с трудом поднялся, чувствуя, как ноют разбитые о гальку колени. Рейн бросил ему через землянку сухой ячменный сухарь и кусок потемневшего от соли сала.
— До полудня нужно перевалить через каменистую гряду, — бросил следопыт, поднимаясь. — Если загонщики Кормака пустят собак по верхним тропам, нам придётся туго.
Каэль сжевал сухарь за пару укусов, почти не чувствуя вкуса, и шагнул следом за Рейном в туман.
Они поднимались вдоль заросшего можжевельником оврага почти три часа. Рейн двигался легко, переступая через поваленные ели без единого хруста, а Каэль то и дело спотыкался о валуны: больная рука висела тяжёлым грузом, сбивая шаг на подъёме.
К полудню ельник кончился. Впереди выросли серые гранитные скалы. Они вышли к полуразрушенной дозорной башне, сложенной из дикого камня ещё в прошлую эпоху, когда граница королевства проходила куда севернее. Крыша башни давно обвалилась, но уцелевшие зубцы парапета надёжно скрывали от взглядов с равнины.
Рейн прислонил лук к замшелой кладке, достал из кармана короткую глиняную трубку и привычно зажал зубами мундштук, даже не пытаясь её раскурить, чтобы не выдавать себя дымом:
— Десять минут на передышку. Дальше начнётся сплошной курумник, там тропы нет.
Каэль опустился на холодный валун рядом, глядя на свои руки. На левой темнели старые кузнечные мозоли, а правая по-прежнему напоминала обугленную головню, расчерченную тусклыми смоляными линиями, уходящими под рукав.
— Ты вчера сказал про прошлого Героя, — произнёс Каэль, вглядываясь в усталое, заросшее щетиной лицо спутника. — Ты правда видел его?
Рейн посмотрел на него исподлобья, прищурив серые глаза:
— Семь лет назад под Карвеном треть северного полка легла. Я тогда у них следопытом ходил за два серебряных в неделю.
— И что там случилось?
Рейн вынул трубку изо рта, повертел в пальцах:
— Штурмовали крепость три недели. Жрецы орали, что там окопался владыка Бездны, чудовище, которое кровь пьёт и собирает орды нечисти. Наш благородный мальчик, Герой со светлым клинком, повёл людей на штурм. Положили полторы сотни на лестницах, выбили двери в подвал.
Рейн сплюнул на серый камень:
— Вломились внутрь, а там пацан сидит на соломе. Лет двадцати, не старше тебя. Тощий, в драной овчинной безрукавке, весь перемазанный нечистотами. У него от страха ноги отнялись, он под себя сходил и ревел белугой, пока Алден ему меч в грудь всаживал.
Каэль замер, чувствуя, как внутри всё холодеет:
— Он… он даже не сопротивлялся?
— Чем ему сопротивляться? — сухо отозвался Рейн. — Он из деревни под Валькорией сбежал, когда у него рука почернела. Мы потом его сидор вытряхнули: там кусок сала в тряпке, медный грош с дыркой и горсть сушёных ягод. Обычный забитый крестьянский парень. Ни свитков, ни тёмных полчищ.
Рейн убрал трубку за пазуху и поднялся на ноги:
— Церкви нужна была война, Каэль. На севере бароны бунтовали из‑за податей, казна в столице опустела, и королевство трещало по швам. Вот жрецы и объявили, что на границе поднялась великая тьма. Налоги сразу все заплатили, бунтарей загнали в ополчение, а народ пошёл умирать под стены Карвена с молитвами на губах. А через месяц епископы привезли в столицу отрубленную руку этого пацана и объявили великую победу Света.
Каэль смотрел на свои сапоги, покрытые серым лесным илом:
— Моего отца убили… город сожгли просто ради этого спектакля?
— Ради порядка, — жёстко сказал Рейн. — Чтобы стадо не разбегалось и не жрало друг друга, ему нужен волк. Не важно, настоящий волк или перепуганный пацан с чёрной рукой, которого загнали в угол. Тебя назначили, Каэль. И назад дороги нет.
Рейн поправил ремень лука и шагнул на узкую тропу между скал:
— Шевели ногами. Если к вечеру не дойдём до старых штолен, загонщики спустят свору. И разговаривать они не станут.