В командном шатре пахло воском, кислой гарью и сырой землёй.
Сквозь открытый полог вползал холодный туман. Элленвейл в низине перестал гореть открытым пламенем: над почерневшими остовами домов висел плотный, прибитый моросью чад. По улицам двигались редкие цепи пехоты с факелами, методично вскрывая уцелевшие погреба.
Прелат Кормак стоял у низкого деревянного стола, застеленного мокрой парусиной. На столе лежал связанный человек — мельник из пригородной слободы.
Кормак держал в пальцах тонкий железный пробойник, каким сапожники прокалывают толстую подошву. Он действовал без суеты, методично надавливая остриём под ноготь среднего пальца пленника:
— Ты видел парня из кузницы на площади?
Мельник выгнулся, захрипел, сдирая кожу на связанных запястьях о деревянную кромку стола. Из прокушенной губы на холст капала тёмная слюна:
— Не видел я… Богом клянусь… На мельнице был…
Кормак чуть повернул инструмент, вдавливая железо глубже к суставу. Мельник сорвался на высокий, бабий визг, заколотив пятками по доскам. Прелат даже не поморщился. Его водянистые глаза оставались пустыми и спокойными, словно он перебирал зерно в амбаре:
— Господь всё видит, брат мой, но Церкви нужны точные списки. Кто помогал его отцу? Кто передавал железо для мастерской за последние два месяца?
— Никто… — задыхался мельник, давясь слезами и соплями. — Ничего не знаю… Пощадите, святой отец…
Кормак вынул пробойник, обтёр испачканный кончик о край сутаны и повернулся к караульному у входа:
— В общую яму его. К остальным. И засыпьте известью до полудня, пока не пошёл запах.
Стражник молча шагнул к столу, сдёрнул обмякшего мельника за верёвку на лодыжках и заволок в серую морось за пологом.
В шатёр вошёл капитан конных загонщиков. Его кираса была покрыта бурыми брызгами речной глины, железные наплечники скрипели от тяжёлого дыхания.
— Докладывай, — Кормак взял со стола сухое полотенце и вытер пальцы.
— Нижний посад выжгли до фундамента, прелат. Но на речном створе просчитались.
Кормак бросил полотенце на стол:
— Кто ушёл?
— Парень с чёрной меткой.
— Как ушёл? Там стоял пост с подъёмным воротом.
— На мосту был старик, — капитан нахмурился, переминаясь с ноги на ногу. — Сработал быстро: срезал двоих караульных, сбил стопор и уронил решётку, перекрыв канал. Сам лёг под копьями. Документов при нём не нашли, клеймо на клинке старое, гарнизонное. А парень проскочил под нижним прутом.
— На чём?
— Лодка одна, старая грузовая плоскодонка, — быстро пояснил капитан. — Шла без шеста, дно рассохшееся, черпает воду на каждом перекате. Далеко он на такой посудине не протянет: через три версты, у старой ивы, река мелеет. Там гряда камней. Лодка либо наглухо сядет брюхом на гальку, либо наберёт воды и пойдёт ко дну.
Кормак подошёл к столу и провёл пальцем по сырой карте:
— Где сейчас Вальтер?
— Взяла десяток конных паладинов и пошла береговой тропой наперерез. Как раз перекрывает эти перекаты у ивы. Должна быть на месте.
Прелат медленно опустил плечи. Его тонкие губы сжались в узкую бледную полоску:
— Вальтер воспитывали при столичном соборе. Ей наговорили красивых сказок про милосердие и святой долг. Если она прижмёт на мели полумёртвого парня, она не станет рубить сразу. Она начнёт требовать покаяния, ждать конвоя и слать гонцов в Синод.
Кормак поднял тяжёлый взгляд на капитана:
— Поднимай сотню арбалетчиков. Заходите к перекату с фланга, через левобережный ольшаник. Если парень на берегу — стреляйте сразу. В упор, без переговоров. Мне не нужен судебный процесс в столице с допросами и свидетелями. Мне нужен труп и отрубленная рука в мешке с солью. Если девчонка станет поперёк дороги — скажешь, что стреляли в тумане по неясной цели. Выполняй.
Капитан коротко кивнул и исчез в тумане.
Ледяная вода обожгла уши и забила ноздри речным илом.
Каэль судорожно дёрнулся, захлёбываясь, но чужая рука намертво вцепилась ему в ворот куртки и поволокла вдоль берегового откоса под водой. Сверху, приглушённые толщей реки, глухо щёлкнули два арбалетных выстрела — болты с коротким свистом взбили рябь над головой и ушли в дно.
Человек, тащивший его, двигался без суеты, тяжело перебирая сапогами по камням под нависшими ветвями старых ив.
Он выдернул Каэля на воздух в узкой береговой промоине, прижал спиной к глине и вдавил ладонь ему в губы:
— Заткнись. Дыши носом.
Каэль сплюнул речную жижу вперемешку с горькой слюной. В груди хрипело, перед глазами плыло. Сквозь мокрые ветки было видно, как на галечной косе, шагах в сорока позади, гвардейцы выстраивают цепь со щитами, а Лиана Вальтер стоит у самой воды, опустив обнажённый меч. Её белый плащ потемнел от брызг, золотистое свечение вокруг клинка медленно таяло в сыром воздухе.
— В воду сразу не полезут, — прошептал незнакомец, глядя сквозь кусты. Голос был хриплым, простуженным. — Лошадей на гальке крутит. Минут двадцать у нас есть, пока они мостки наведут.
Мужчина ослабил хватку, закинул руку Каэля себе на шею и потащил его вверх по глинистому откосу.
Они брели по заболоченному лесу почти полчаса. Каэль еле волочил ноги. Мокрая куртка висела свинцовым грузом, колени тряслись от холода, а изувеченную правую руку дёргало так, будто жилы наматывали на верстак. Незнакомец молчал. Он просто тащил его вперёд, тяжело дыша через нос, срезая углы по кабаньим тропам, пока чахлый ольшаник не сменился старым ельником.
Они скатились на дно заросшего оврага, к полуразвалившейся землянке углежогов.
Бревенчатый накат сверху зарос толстым слоем мха, лаз прикрывал щит из сухих веток. Внутри стоял промозглый холод, пахло застарелой гарью, смолой и мышиным помётом.
Мужчина втолкнул Каэля внутрь, сбросил с плеча тяжёлый лук и задвинул щит за собой.
Каэль повалился на кучу трухлявого папоротника у стены. Зубы выбивали мелкую дробь, тело сотрясал крупный озноб. Он прижал чёрное предплечье к рёбрам, пытаясь согреться собственным дыханием.
Незнакомец скинул мокрый плащ, достал из кармана кресало с кремнём и опустился на колени перед земляным очагом в углу.
Каэль разглядел его при тусклом свете, пробивающемся сквозь щели в накате.
Мужчине было около тридцати. Худощавый, жилистый, с жёсткой недельной щетиной и серым от усталости лицом. Под глазами залегли тёмные мешки, на переносице белел старый шрам. Одет в поношенную кожаную куртку со споротыми нашивками на рукавах и стоптанные сапоги. Пахло от него крепким самосадом, дёгтем и мокрой шерстью.
Кремень сухо щёлкнул. Искра упала на сухой трут. Мужчина раздул огонёк, сунул его в горсть берёзовой коры и быстро набросал сверху сухих еловых веток. Дым потянуло в щель под потолком, в землянке стало чуть светлее.
— Скидывай тряпки, — бросил мужчина, не поворачивая головы. — Иначе к ночи сляжешь с горячкой, а копать мёрзлую землю у меня нет желания.
Каэль с трудом стянул через голову мокрую куртку и рваную рубаху.
Мужчина подошёл, присел рядом, достал из ножен кривой нож и без лишних слов срезал грязную повязку с правого предплечья.
В неровном свете костра кожа на руке выглядела мёртво и страшно: чёрная, заскорузлая, с глубокими бороздами, уходящими к кости. Руны на тыльной стороне ладони тускло пульсировали багровым в такт ударам сердца.
Мужчина прищурился, разглядывая рану. Он просто потрогал край обугленной кожи кончиком ножа:
— Глубоко въелось. До надкостницы достало.
Каэль отшатнулся к земляной стене:
— Ты кто вообще?.. На кой чёрт полез под стрелы?
Мужчина достал из сумки глиняный горшок, запечатанный воском, сковырнул крышку ногтем. Оттуда пахнуло барсучьим жиром и едкой сосновой живицей:
— Руку держи. Будешь дёргаться — по затылку схлопочешь.
— Спросил же, кто ты, — выдавил Каэль сквозь зубы. Боль делала его злым, в горле першило от дыма.
Мужчина поднял на него тяжёлый, равнодушный взгляд:
— Рейн меня зовут. И полез я за тобой не из жалости, парень. Просто церковные псы под ногами крутятся, жить мешают. Да и бросать тебя на косе было глупо.
— За меня триста монет дают, — Каэль хрипло кашлянул. — Сам говорил на реке. Решил сдать меня подороже?
Рейн зачерпнул пальцем холодную серую мазь и без церемоний втёр её прямо в открытую рану на предплечье.
Каэля скрутило. Он зарычал от боли, попытался выдернуть руку, но Рейн навалился коленом ему на предплечье, припечатав к земле:
— Лежи, дурак. Если бы я хотел тебя продать, я бы тебе руку топором снёс прямо в лодке. Руку в мешок, на коня — и в комендатуру. А с тобой живым мороки на неделю. Ты ж двух шагов сам сделать не можешь.
Мазь жгла, но через пару минут огонь под кожей начал затихать. Пульсация в кости стала глуше, чёрные борозды покрылись жирной плёнкой и перестали сочиться сукровицей.
Рейн вытер испачканные пальцы о штанину, сел к очагу и достал короткую глиняную трубку:
— Ты кузнецом в Элленвейле был?
Каэль медленно выпрямился, прижимая занемевшую руку к животу:
— Подмастерьем. У Рона в нижней слободе.
— От города что-то осталось?
— Ничего. Выжгли всё до реки.
Рейн прикурил трубку от горящей ветки, пустив к потолку едкую струю дыма:
— Обычное дело. Они всегда так делают, когда Ядро находят. Проще сжечь десяток улиц вместе с бабами и курами, чем потом по лесам заразу вылавливать. Отец твой на реке остался?
Каэль сжал кулак здоровой руки:
— На воротах. Решётку сбросил, чтобы лодка прошла.
Рейн медленно выпустил дым сквозь зубы:
— Толковый мужик. Другой бы тебя за шкирку к жрецам поволок, чтобы избу не палили. Армейский, видать?
— Палаш у него был. Старый, без ножен. Он двоих сразу положил.
— Ну вот и ответ, — Рейн стряхнул пепел в огонь. — Простые кузнецы так людей не режут. Видать, из старых полков осел на границе. Знал, что жрецы по головке не погладят.
Каэль помолчал, глядя, как трещат еловые ветки. Холод понемногу отступал, но внутри всё гудело от тупой, давящей усталости:
— Та девка на реке… в белом. Кто это?
Рейн сплюнул на земляной пол:
— Вальтер её фамилия. Лиана. Из столицы прислали, из благородных. Её жрецы с пелёнок натаскивали, как цепную собаку. Сказали: ты Герой, иди руби скверну. Вот она и приехала рубить.
— Она смотрела на меня так, будто я чудовище, — тихо сказал Каэль. — А её солдаты сожгли старика Рона и пацана у ворот. Просто так.
— А как она должна была на тебя смотреть? — Рейн хмыкнул, прищурившись сквозь дым. — У неё приказ из собора, а у тебя рука чёрная, как головня из костра. Думаешь, она станет расспрашивать, как тебя зовут и кого там сожгли? Ей сказали: в лодке сидит враг. Вот она меч и достала.
Каэль уткнулся лбом в колени:
— Я просто плуги ковал. Наконечники для стрел правил.
— Забудь, — отрезал Рейн, пряча трубку за пазуху. — Нет больше твоей кузницы. И плугов нет. Теперь для любого стражника на тракте ты — триста серебряных монет, а для деревенских — чума. Будут вилами встречать.
Каэль не ответил.
Рейн поднялся, подошёл к лазу и выглянул в щель между ветками. Дождь снаружи усилился, стекая по глине грязными ручьями.
— Спи давай, — бросил он через плечо. — Часа три у нас есть, пока собаки след не взяли. До рассвета надо уйти за болота, иначе егеря Кормака нас тут живьём в землю закопают.