Он долго стоял в тени навеса, привыкая к тому, что вокруг кипит жизнь. Люди сновали мимо — кто-то с корзинами, кто-то с пустыми руками, кто-то с детьми на плечах. Никто не обращал на него внимания, и это было странно.
Странно — потому что он сам себя чувствовал неправильным.
Зелёная кожа. Клыки во рту. Тело, которое двигалось тяжелее, чем то, прежнее, но при этом казалось способным на гораздо большее. Он оглядел себя: широкие штаны из грубой ткани, подвязанные верёвкой, — вот и вся одежда. Босые ноги в песке.
Он сжал кулак и посмотрел на пальцы — толстые, грубые, с тёмными ногтями.
— Надо что-то делать, — сказал он себе под этим новым, низким голосом.
Голос прозвучал глухо, но хоть не напугал — уже хорошо.
Он отлепился от стены и пошёл туда, где было шумнее всего.
Рынок оказался ближе, чем он думал. Узкие проходы между лавками, навесы из плотной ткани, под которыми прятались от солнца продавцы и покупатели. Воздух здесь пах иначе, чем у ворот: острее, гуще, тяжелее.
Пряности. Пот. Кожа. И что-то ещё — кислое, тягучее, отчего сжимало скулы.
Он остановился у одной из лавок, где в больших глиняных кувшинах тёмная жидкость пузырилась и шипела. Продавец — лысый человек с толстыми руками — заметил его взгляд и осклабился.
— Хочешь попробовать, зелёный? Вино из восточных кактусов. Только привезли.
Он покачал головой и пошёл дальше.
Денег не было. Вообще ничего не было — ни монеты, ни вещей, ни даже имени.
Только это тело, которое уже начинало ныть от голода.
Он свернул в проулок, пытаясь собраться с мыслями. Нужно было придумать, как здесь выживают. Как зарабатывают. Как едят. Как спят.
В проулке пахло сыростью и гниющими отбросами, но хотя бы не толкались локтями. Он прислонился к стене и закрыл глаза.
Задумался о том, что вообще с ним происходит.
— Эй, зелёный!
Он открыл глаза.
В проулок заглядывал невысокий плотный человек с повозкой, доверху гружёной корзинами. Из корзин торчали какие-то листья, жёлтые плоды и пахло сладким, приторным, совсем не так, как на рынке.
— Ты чего стоишь? — человек говорил быстро, с лёгкой одышкой. — Работу ищешь? Помоги занести, заплачу.
Он моргнул.
— Я... да. Ищу.
— Тогда хватай корзины и пошли. Меня Арлан зовут. Я тут на углу лавку держу. Давай, давай, пока солнце не припекло совсем!
Арлан уже разворачивал повозку, не дожидаясь ответа. Он пошёл следом, чувствуя, как странно — быть нужным.
Работа оказалась нехитрой, но требовала силы. Корзины с фруктами весили прилично, однако новое тело справлялось на удивление легко — куда легче, чем справилось бы его прежнее. Через полчаса склад позади лавки был заставлен доверху, а Арлан вытирал пот со лба и довольно щурился.
— Молодец, зелёный. Сильный. Давно в Ретальде?
— Сегодня.
— И уже без денег? — Арлан усмехнулся, но без злости. — Держи.
Он протянул пять бронзовых монет с неровными краями.
Он взял их, рассматривая. На одной стороне — чей-то профиль, на другой — нос галеры.
— А как они называются?
— Динарии. Не местный, что ли? — Арлан глянул с любопытством. — Ладно, бывает. Тут на ужин и ночлег хватит. Если, конечно, не в борделе ночевать собираешься.
— Спасибо.
— Да не за что. Работай дальше — приходи, если что. Я каждый день тут.
Арлан уже собрался уходить, но задержал взгляд на его ногах.
— Слушай, а обувь у тебя есть? А то босиком по нашим улицам — мигом порежешься. У меня в подсобке старые сандалии валяются, разносчик оставил. Хочешь?
Он кивнул.
Через минуту Арлан вынес потрёпанные, но крепкие сандалии на толстой подошве.
— Носи. Не поминай лихом.
Он обулся — в самый раз.
— Спасибо, — повторил он.
— Да ладно. Бывай.
Арлан махнул рукой и скрылся в лавке.
Он остался стоять с монетами в ладони. Первые деньги в новом мире.
«Я заработал. Я сделал что-то полезное».
Он сунул монеты за пояс и снова вышел на рынок.
До заката оставалось часа два, и нужно было найти место, где переночевать.
Таверна нашлась не сразу. Он обошёл три заведения, прежде чем решился зайти. Первые две выглядели слишком дорогими — там пахло духами и жареным мясом, а вывески были раззолочены. Третья оказалась проще: каменные стены, тёмный вход, изнутри доносился гул голосов.
Он зашёл.
Внутри было душно. Горели масляные лампы, пахло дешёвым вином, потом и чем-то прогорклым. Несколько столов заняты — в основном мужчины, уставшие после работы. На него обернулись, скользнули взглядами и отвернулись.
Орк. Ну и что.
Он подошёл к стойке. Трактирщик — толстый, с красным лицом — взглянул на него без удивления.
— Комната? — спросил он.
— Есть одна. На заднем дворе, без окон, но чисто. Три бронзовых.
Он выложил три динария. Трактирщик кивнул и бросил ему деревянную табличку с цифрой.
— Второй этаж, последняя дверь. Ужин отдельно.
— Что есть?
— Похлёбка и хлеб. Ещё два бронзовых.
Он подумал и отсчитал ещё две монеты.
Через полчаса он сидел за дальним столом, в углу, и смотрел в миску с горячей жижей, в которой плавали кусочки чего-то, похожего на овощи. Хлеб был чёрствым, но пах рожью — родным, почти забытым запахом.
Он ел медленно, стараясь не думать.
Не думать о прошлом. Не думать о том, что осталось там. Не думать вообще ни о чём — только о еде, только о том, как двигаются челюсти, как пища заполняет пустой желудок.
Вокруг гудели разговоры. Кто-то спорил о ценах на зерно, кто-то жаловался на жару, кто-то смеялся над грубой шуткой. Обычная жизнь. Такая же, как там, в его мире. Только люди другие.
Он сидел и слушал, впитывая этот новый язык, новые интонации, новые слова. «Ретальд». «Восточные земли». «Империя». «Песчаные твари». Мир жил своей жизнью, и ему предстояло в этом мире как-то существовать.
Когда он поднялся в комнату, за окнами уже стемнело.
Комната оказалась маленькой, как и обещал трактирщик. Ни окон, только лежанка, покрытая грубой тканью, и глиняный кувшин с водой на полу. Он сел на лежанку, снял сандалии, поставил их у изголовья, и лёг, глядя в потолок.
Тело ныло от усталости. Глаза слипались.
«Я жив. Я здесь. Я справлюсь».
Он закрыл глаза.
И вдруг почувствовал странное.
Тонкое, едва уловимое ощущение, будто что-то внутри него начинает... рассеиваться. Не боль, не слабость — скорее, как будто тело перестаёт быть плотным. Как будто он — не здесь.
Он открыл глаза и посмотрел на руку.
Рука была на месте. Зелёная. Тяжёлая. Настоящая.
Он выдохнул.
«Показалось».
Но ощущение не уходило.
Он попробовал сесть — и замер.
Потому что рука, которой он опирался о лежанку, прошла сквозь ткань.
Не провалилась, не утонула — именно прошла. Как сквозь пустоту.
Он отдёрнул её и уставился на свою ладонь. Целая. Крепкая.
Он снова протянул руку — медленно, осторожно — и коснулся лежанки.
Пальцы встретили сопротивление.
Он сжал ткань — настоящая. Грубая. Реальная.
«Что за...»
И тогда это началось.
Он посмотрел на свои руки — они... таяли.
Нет, не таяли — становились прозрачными. Сквозь пальцы он видел ткань лежанки. Видел собственные кости — а потом и их не стало. Только очертания, только намёк на то, что секунду назад было плотью.
Он хотел закричать, но звука не вырвалось — только беззвучный спазм где-то внутри.
Хотел вскочить, но ноги не слушались.
Он просто сидел и смотрел, как его тело исчезает. Сначала руки, потом ноги, потом грудь — всё это становилось прозрачным, призрачным, невесомым.
Последней исчезла голова. Он почувствовал, как сознание отделяется от чего-то привычного, тёплого, твёрдого — и повисает в пустоте.
Но пустота была другой. Не та, в которой он падал после смерти.
Здесь он слышал.
Слышал, как внизу смеются посетители. Слышал, как трактирщик переругивается с поваром. Слышал, как где-то далеко лают собаки.
Он был здесь.
Но его не было.
Он попытался пошевелить рукой — и вдруг увидел, как тень на стене дрогнула. Не его тень — он не отбрасывал тени. Просто воздух качнулся там, где он пытался двинуться.
Он замер.
А потом пришло понимание. Медленное, тяжёлое, как вся эта бесконечная пустота.
«Я призрак».
Внутри не было страха. Только глухая, вязкая усталость и странное опустошение. Слишком много всего за один день.
Смерть.Перерождение в новом обличье.И теперь — это.
«Что дальше?»
Ответа не было.
Он висел в этой странной полупустоте, не имея тела, но сохраняя сознание, и смотрел на лежанку, где минуту назад лежал — живой, уставший, настоящий.
А потом пришла новая мысль:
«А если это насовсем?»
Он не знал.
Он не знал ничего.
Только одно: за окнами всё так же светила луна, в таверне всё так же гудели голоса, а мир продолжал жить — даже без него.