Вступление
Лондон. Осень 1923 года.
Туман, как дым из труб преисподней, обволакивал улицы, превращая город в лабиринт полустертых силуэтов. Газовые фонари мерцали, а где-то в этой сырой мгле, меж кирпичных стен и переулков, пахнущих сыростью и старыми грехами, лежало тело. Оно было разложено почти что с изяществом: руки аккуратно сложены на груди, веки опущены, словно в глубоком сне. Но губы, бледные, как воск, были растянуты в неестественной улыбке, а на груди, чуть выше сердца, лежал листок бумаги. На нем написаны строчки, выведенные чётким, почти каллиграфическим почерком:
«Тьма внутри нас — не отсутствие света, а зеркало, в котором мы наконец видим себя настоящими»
Инспектор Грегори Локвуд, грузный мужчина с лицом, изборожденным морщинами усталости, отвернулся и закурил, чтобы заглушить запах смерти.
— Опять он, – пробормотал он. – Третий раз за месяц.
Рядом с ним, не отрывая взгляда от трупа, стоял высокий, почти болезненно худой, будто тень, вытянутая осенним ветром, мужчина. Его фигура, облаченная в длинное черное пальто с бархатным воротником, казалась вырезанной из ночи. Лицо бледное, с резкими скулами и тонкими, почти бескровными губами, которые редко растягивались в улыбке. Но главное – глаза. Серые, холодные, как лед на Темзе в январе. В них не было ни тепла, ни привычного человеческого любопытства, только пристальный, аналитический взгляд, будто скальпель, вскрывающий чужие мысли. Когда он смотрел на человека, тот невольно чувствовал себя препаратом под стеклом. Доктор Виктор Хартман, криминальный психолог, чьи статьи о природе преступного разума цитировали в университетах и шепотом пересказывали в полицейских участках. Взор его глаз медленно скользил по деталям: положение тела, срез на шее, эта неестественная, почти театральная поза…
— Он не просто убивает, – тихо произнёс Хартман. – Он ставит спектакль.
Локвуд фыркнул:
— Да уж, только вот зрителей у него маловато.
Хартман не ответил. Он взял листок с цитатой, и пальцы его слегка дрогнули, потому что он узнал эти слова. Они были его собственными, из его дневника. Из той тетради, что он годами заполнял в тиши кабинета, куда не заглядывал никто. Туман сгущался, где-то вдали завыл пароход на Темзе, звук донёсся приглушённый, будто из другого мира. Хартман медленно поднял глаза и встретился взглядом с пустотой за окном соседнего дома. Там, в темноте, за стеклом, на миг мелькнуло движение. Или ему только показалось? Он сжал листок в кулаке. Игра началась, только вот противник знал его ходы лучше, чем он сам.
Глава первая. Зеркальная бездна
Лондон дышал. Тяжело, прерывисто, как старик под грузом прожитых лет. Туман цеплялся за кирпичные стены, просачивался в подворотни, заползал в легкие влажным, гнилостным шёпотом. Где-то в этой сырой мгле, на задворках театра «Лицеум», лежало тело, и Виктор Хартман чувствовал его запах еще за два переулка.
"Медный привкус крови. Разложившаяся помадка. И что-то еще... Лаванда?"
Он замедлил шаг.
— Опять замерли в позе мыслителя? – Локвуд, тяжело дыша, поравнялся с ним. – Может, хоть сегодня поделитесь догадками до того, как найдем труп?
Хартман не ответил. Его пальцы непроизвольно сжались точно так же, как у мертвеца, которого они вот-вот увидят. Совпадение? Или уже знак?
Тело актера Чарльза Грейвза лежало в неестественно аккуратном полукруге фонарного света, будто кто-то специально выставил его на обозрение.
— Господи... – Локвуд вытер платком лицо. – Он же будто...
— Улыбается, – закончил Хартман.
Мертвые губы были растянуты в гримасе, напоминающей улыбку. Кто-то потрудился зафиксировать ее нитками, аккуратные стежки виднелись в уголках рта.
"Ты всегда говорил, что улыбка – лучшая маска, Виктор"
Мысль пронеслась настолько явственно, что Хартман оглянулся. Не прозвучало ли это вслух? Но нет, только Локвуд ковырял перочинным ножом грязь под ногтями.
— Смотрите-ка, – внезапно нагнулся инспектор, – да у него в руке...
Хартман увидел раньше. Между пальцев покойника был зажат осколок зеркала.
"Ты смотришь в него. А оно смотрит в тебя"
Его собственные слова из дневника. Того самого, что пропал... Рука дрогнула, когда он вынул из кармана фрака сложенный листок. Бумага пахла его любимыми чернилами – смесью галльского дуба и лаванды.
«Тьма внутри нас – не отсутствие света, а зеркало, в котором мы наконец видим себя»
— Что там? – Локвуд потянулся к записке.
— Ничего, – слишком быстро ответил Хартман, зажимая бумагу в кулаке. – Театральная афиша.
Ложь далась неожиданно легко. Внезапно его взгляд поймал движение напротив, в окне заброшенного дома.
— Локвуд, кто...
Но инспектор уже орал на кого-то из полицейских.
Хартман перешел улицу, не чувствуя мостовой под ногами. Он вошёл в тёмный дом. Дверь поддалась с первого толчка, словно ждала его.
"Не ходи. Ты же знаешь, что он там. Ты же чувствовал это все последние месяцы, годы– чужое дыхание за спиной, исчезающие предметы, пробелы в памяти..."
Лестница скрипела по-особенному, будто повторяла ритм его учащенного пульса. Дверь с выбитым номером «13», хотя дом явно не имел больше двух этажей. Комната была пуста, если не считать двух важных деталей: стола, точной копии его собственного, с такими же царапинами от пера, и черной тетради в кожаном переплете. Его дневник.
Но нет – не совсем его.
На полях красовались чужие заметки. Тот же почерк, что и в записке... только постепенно становившийся его почерком.
«Ты ошибся на странице 47, Виктор. Страх – не слабость. Он дверь. И я уже открыл ее»
Последняя запись:
«Сегодня Чарльз. Завтра кто? Может, та рыжая официантка из твоего кафе? Или старуха-библиотекарша, которая всегда улыбается тебе? Выбирай, доктор. Это ведь твоя игра. Только вот правила теперь устанавливаю я»
Мужчина долго читал дневник, пока внизу не хрустнула ступенька. Хартман резко обернулся. В дверном проеме стоял...
"Нет. Этого не может быть"
Человек в его пальто, с его позой.
— Боишься? – спросил изменённый голос двойника, и это прозвучало так, будто звук шел изнутри самого Хартмана. – Не надо. Ведь ты же сам написал...
Дверь резко захлопнулась. Шаги неизвестного стихли. Наступила долгая тишина... Тишина после захлопнувшейся двери была не пустотой, а густым, вязким веществом, заполнявшим легкие. Хартман стоял неподвижно, прислушиваясь к собственному сердцу. Оно билось так, будто пыталось вырваться из клетки ребер.
"Боишься?"
Этот вопрос висел в воздухе, как запах разложения, оставшийся на пальто после вскрытия. Он медленно разжал кулак. Записка, смятая в ладони, оказалась вовсе не театральной афишей. Всего три слова, выведенные его же почерком, но не его рукой:
«Посмотри в зеркало»
Локвуд кричал что-то с улицы, голос его пробивался сквозь туман, словно сквозь вату.
— Хартман! Черт возьми, где вы?!
Но доктор не ответил. Его внимание приковало зеркало на стене, старое, с потемневшей амальгамой, будто кто-то выдохнул на стекло всю тьму мира. Он подошел ближе. Сначала увидел только свое отражение: бледное лицо, тени под глазами глубже, чем обычно. Потом заметил другого. Тот стоял за его спиной, такой же, только... искривленный. Углы губ приподняты ровно настолько, чтобы это нельзя было назвать ни улыбкой, ни гримасой. Глаза были его глазами, глазами Хартмана, но с каким-то внутренним светом, будто за ними пылал адский огонь.
— Ты не должен был сюда возвращаться, – сказало отражение.
Хартман резко обернулся. Никого. Но в зеркале двойник остался. И теперь он приближался, будто стекло было не барьером, а дверью.
— Ты думал, это просто метафора? – шептало отражение. – «Зеркальная бездна»? О, Виктор... ты сам ее создал. Каждой записью в дневнике, каждой ночью, когда гасил свечу и оставался наедине с тем, что прячешь даже от себя.
Хартман почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот.
— Кто ты?
Отражение рассмеялось, звук напоминал треск ломающихся костей.
— Я то, что ты отрицал. То, что хоронил в себе годами. Но теперь... – оно наклонилось вперед, и вдруг его пальцы вышли из зеркала, схватив Хартмана за воротник, – теперь я выбрался.
Холод. Ледяные пальцы впивались в шею, тянули к стеклу. Хартман почувствовал, как его сознание сужается до точки, будто кто-то выкручивает регулятор газового рожка, оставляя лишь синюшный огонек перед полной тьмой.
"Сопротивляйся. Это же всего лишь..."
Но что? Галлюцинация? Тогда почему в груди так явственно ныла старая рана. Та самая, что он получил в приюте, когда ему было десять?
— Доктор!
Дверь с треском распахнулась. Локвуд, краснолицый от бега, замер на пороге.
— Черт побери, вы... – он осекся, увидев Хартмана, стоящего вплотную к зеркалу с вытянутыми руками, будто он пытался либо войти в него, либо не дать чему-то выйти.
— Я... – голос Хартмана звучал хрипло.
Он обернулся. Зеркало было пустым. Но на его поверхности, внизу, еле заметно, будто проступившие сквозь иней, виднелись слова:
«Завтра рыжая. Послезавтра старуха. А потом... потом мы поговорим о твоей сестре, Виктор»
Локвуд поднял с пола черную тетрадь.
— Это ваш дневник? – он открыл случайную страницу и нахмурился. – Что за чертовщина...
Хартман выхватил тетрадь. На странице, где он когда-то записывал наблюдения о случаях мании преследования, теперь красовался новый текст. Его почерк, его стиль, но не его слова:
«Она плакала, когда я закрывал дверь подвала. Маленькая Эмили. Ее пальчики царапали дерево, пока я поворачивал ключ. Ты помнишь этот звук, Виктор? Скребущий, как крысы за стенами...»
Хартман резко захлопнул тетрадь.
— Нам нужно в участок. Сейчас же.
— Но тело... расследование...
— Сейчас же, Локвуд!
Он бросил последний взгляд на зеркало. Где-то в глубине, в искажениях старого стекла, мелькнула тень, и на миг показалось, что она машет ему на прощание.
Туман над Лондоном сгущался. Где-то в нем, на темных улицах, уже шел кто-то в пальто Хартмана. Кто-то с его лицом. Кто-то, кто знал все его тайны.
А в переулке у театра «Лицеум» осколок зеркала в руке мертвеца вдруг отразил небо, и в этой вспышке на миг стало видно, что у трупа Чарльза Грейвза не было зрачков. Только гладкая, блестящая поверхность. Как стекло. Как зеркало.
--------------------------------------------------------------------------
P.s. в тексте Вы можете увидеть две вариации постановки кавычек: «елочки» и «лапки»;
«» (елочки) – будут ставиться, чтобы обозначить название чего-либо, определённую цитату, надпись в чем-либо и т.п.
"" (лапки) – будут ставиться, чтобы обозначить мысли персонажей, их размышления и воспоминания