Глава третья. Тени прошлого
Дождь барабанил по крыше кареты с монотонной настойчивостью, словно пытался передать шифрованное послание, которое никто из живых не мог расшифровать. В этом ритмичном стуке, заглушавшем цокот копыт и скрип колес, чудилась та же тревожная недоговоренность, что и в недавних событиях. Виктор Хартман, укрывшись в пропахшем сырой кожей и табаком салоне, разглядывал фарфоровую руку, найденную в подвале дома на Брик-лейн. При тусклом, колеблющемся свете переносного фонаря крошечные пальцы казались почти живыми, застывшими в безмолвной мольбе. Следы на изломе были красноречивее любых слов: миниатюрные царапины от резца, микроскопические сколы. Пальцы не сломали в варварской спешке, их ампутировали с хирургической, почти ритуальной точностью. Убийца работал не торопясь, с леденящей душу аккуратностью патологоанатома.
— Вы уверены, что хотите ехать туда? – Локвуд, сидевший напротив, нервно постукивал пальцами по потертой кобуре. В другой руке он мял нераскуренную сигару, оставляя на ней влажные следы. – Я, конечно, сам спросил, есть ли у вас знакомые из этого вашего… темного прошлого. Но, признаться, не думал, что мы отправимся прямиком в его логово.
— Приют Святого Иуды – единственное место, где можно найти ответы, – ответил Хартман, не отрывая взгляда от куклы. Голос его звучал ровно, но в нем слышался отзвук той же мрачной решимости, что звенела в каплях дождя за окном.
— Но, доктор, после пожара там же ничего не осталось! Одни обугленные руины да крысы. Что мы там найдем?
— Именно поэтому мы едем не к руинам, инспектор. Мы едем к нему. К тому, кто знал всех его обитателей.
Карета, протяжно скрипнув рессорами, свернула на ухабистую дорогу, ведущую к загородному дому доктора Эдгара Вейна – бывшего врача и воспитателя приюта Святого Иуды.
Дом Вейна встретил их запахом, который Хартман узнал сразу же: сухие травы, эфир, старые книги и что-то еще, неуловимо-больничное. Это был запах памяти, запах самого прошлого. Внутри особняк напоминал анатомический театр, превращенный в жилище отшельника. На дубовых полках, среди фолиантов в кожаных переплетах, выстроились ряды банок с заспиртованными органами, плавающими в желтоватом растворе, словно диковинные существа. На стене, занимая все пространство от камина до окна, висела огромная карта Лондона, испещренная красными булавками. Сам хозяин, седой, высохший, как старый пергамент, мужчина в очках с толстыми линзами, сидел в глубоком кресле у камина. Он поднял глаза на вошедших, и по его лицу скользнула тень узнавания, смешанного с тревогой.
— Виктор Хартман, – произнес он, и в его усталой улыбке читалась печаль. – Надо же. Последний раз я видел вас… каким же? Двенадцатилетним мальчиком с вечно испуганными глазами?
— Четырнадцатилетним, – поправил его Хартман, снимая перчатки. – За неделю до пожара.
— Ах да… пожар. – Вейн снял очки и принялся протирать их платком, избегая прямого взгляда. – Время – странная штука. Оно не лечит, оно лишь присыпает пеплом угли. Чем обязан вашему визиту, джентльмены?
Хартман, не тратя времени на предисловия, положил на стол фарфоровую руку. Она легла на темное дерево, словно обвинение.
— Вы лечили детей в приюте. Тридцать лет – долгий срок, но, возможно, вы ведете архив?
— Только медицинский, – Вейн водрузил очки на нос. – Болезни, симптомы, назначения. Никаких сантиментов.
— Мне нужны записи об Элиасе.
Эффект был мгновенным. Словно невидимый художник мазнул серой краской по лицу старика. Тень, глубокая и темная, пробежала по его чертам, заставив задрожать огонь в камине.
— Мальчик в полосатой робе? – прошептал он, и в его голосе прозвучал благоговейный ужас.
Локвуд, до этого молча изучавший банки с органами, мгновенно насторожился и подошел ближе:
— Позвольте, доктор Вейн. Вы хотите сказать, что помните конкретного ребенка спустя тридцать лет? Там были десятки, сотни детей.
— Я помню тех, кто был… особенным, инспектор, – ответил Вейн, тяжело поднимаясь с кресла. – Тех, кто не вписывался ни в одну клиническую картину. Элиас очень редко говорил. За все годы, что я его наблюдал, он не произнес ни слова, обращенного к взрослым. Но он рисовал. Боже мой, как он рисовал…
Доктор подошел к массивному шкафу, заполненному папками, и извлек одну. Из нее он достал пожелтевший лист бумаги и с благоговением, точно святыню, протянул его Хартману. Это был детский рисунок, выполненный углем, но с таким мастерством и вниманием к деталям, что мог принадлежать взрослому художнику. На нем был изображен подвал приюта – место, которое Хартман помнил слишком хорошо. В центре, в окружении сырых стен, сидела маленькая девочка с куклой в руках. А в углу, занимая почти половину листа, темнело огромное, непропорционально большое зеркало в резной раме.
— Зеркало, – прошептал Хартман, чувствуя, как эхо тех далеких дней отзывается тупой болью в груди.
— Да, – кивнул Вейн. – Оно было его навязчивой идеей. Он рисовал его в каждом втором рисунке. Говорил… простите, не говорил, а показывал знаками, что там, внутри, кто-то есть. Что этот «кто-то» смотрит на него и ждет. Ждет, когда сможет выйти.
Хартман резко поднялся, не в силах усидеть на месте. Его серые глаза, обычно холодные и аналитические, сейчас горели лихорадочным огнем.
— Где оригиналы рисунков? Мне нужно видеть их все!
— Сгорели, – Вейн развел руками, и в этом жесте сквозило искреннее сожаление. – Вместе с ним. Вместе со зданием приюта. Вы же знаете, огонь не щадит ни плоти, ни бумаги.
В этот момент дверь в гостиную скрипнула, впуская в комнату движение воздуха и запах дождя. На пороге, держа в руках медный таз, стояла молодая женщина лет двадцати пяти. У нее были собранные в тугой узел волосы, простое, но аккуратное платье, и лицо, которое поражало не красотой, а выражением тихой, затаенной печали. Она замерла, увидев незнакомцев, и на щеках ее проступил легкий румянец смущения.
— Простите, доктор Вейн, я не знала, что у вас посетители. Я только хотела…
— Моя ассистентка, мисс Лилиан Грей, – представил ее Вейн, и в его голосе прозвучали теплые, почти отеческие нотки. – Мои глаза уже не те, а руки тем более. Лилиан помогает мне в работе с архивами и… с некоторыми деликатными поручениями.
Хартман замер. Он не мог отвести от нее взгляда. Глаза. Этот разрез, этот глубокий, темный цвет, напоминающий осеннюю воду в Темзе. Такие же были у Эмили.
— Вы… изучаете кукол? – спросила Лилиан, замечая его пристальный взгляд и, видимо, истолковывая его по-своему. Она кивнула на фарфоровую руку на столе.
— В некотором роде, – медленно произнес Хартман, беря себя в руки. – Это связано с расследованием.
Лилиан поставила тяжелый таз на стол, и вода в нем колыхнулась. Внутри, среди мыльной пены, плавали фарфоровые обломки – осколки разбитых статуэток, отломанные головы, фрагменты кружевной одежды.
— Я реставрирую антиквариат, – пояснила она. – Доктор Вейн любезно позволяет мне пользоваться его лабораторией. Это успокаивает нервы. А сегодня утром мне принесли вот эту… вещь.
Хартман подошел ближе и заглянул в таз. Его сердце пропустило удар. Среди хаоса битого фарфора он узнал лицо – точную, до мельчайших деталей, копию куклы, пришитой к векам мертвой женщины в доме на Брик-лейн. Тот же овал, та же застывшая улыбка.
— Откуда это? – спросил он, и голос его прозвучал резче, чем он хотел.
— Анонимный заказ, сэр. Посыльный принес коробку и записку сегодня утром. Я даже не успела приступить к работе.
Она протянула ему смятый клочок бумаги. На нем тем же каллиграфическим, безупречным почерком было выведено всего несколько слов, но от них повеяло могильным холодом:
«Для доктора. Он поймет»
Локвуд, прочитавший записку из-за плеча Хартмана, выругался сквозь зубы и схватился за револьвер, инстинктивно озираясь по сторонам:
— Черт возьми, он следит за нами! Этот дьявол знает каждый наш шаг! Мы идем у него на поводу!
Но Хартман не слушал его. Его взгляд был прикован к Лилиан. Она стояла перед ним, хрупкая, беззащитная, и смотрела на него с тем же немым вопросом, что читался в глазах Эмили в ту ночь, когда дверь подвала закрылась.
— Вы работаете здесь давно, мисс Грей? – спросил он внезапно охрипшим голосом.
— Около трех лет, – ответила она, нервно теребя край передника. – А что? Это имеет какое-то значение?
— Нет. Никакого.
Он опустил руку в ледяную воду и, не чувствуя холода, вытащил первый попавшийся осколок. Это был фрагмент фарфорового платья с полустертой буквой. Всего одна буква, выведенная золотой краской. «Э». Первая буква имени Элиас. И Эмили. Символ, объединяющий их в вечности.
Вейн, молча наблюдавший за этой сценой, вдруг побледнел так, что его губы приобрели синеватый оттенок. Он тяжело оперся о спинку кресла, и Хартман заметил, как дрожат его руки.
— Виктор… – произнес он едва слышно, и в его голосе был страх. – Вы ведь знаете… вы должны знать. После того пожара… мы не нашли всех тел...
Дождь за окном усилился, превратившись в настоящий ливень. Вода потоками стекала по стеклам, искажая очертания сада, превращая деревья в скорбные, дрожащие фигуры. И где-то в этом монотонном шуме воды и ветра, в самой его сердцевине, Хартману на мгновение почудился тихий, переливчатый, леденящий кровь смех. Детский смех.
-----------------------------------------
Дождь вновь барабанил по крыше, когда карета, увозя их от дома Вейна, остановилась у кованых ворот, за которыми чернел некогда великий приют Святого Иуды. Он возвышался на холме, словно гнилой зуб, забытый во рту старика. Хартман, не говоря ни слова, вышел наружу.
— Вы уверены, что хотите ехать туда одни – Локвуд нервно перебирал мундштук нераскупренной сигары. Его пальцы оставляли влажные отпечатки на бумаге.
— Архивы приюта – единственная нить, – ответил Хартман, не поднимая глаз. Внезапно его взгляд зацепился за едва заметную деталь: на внутренней стороне фарфорового запястья просматривался клеймо - «Мейсон & К., 1891». Год пожара.
Подойдя к воротам, Виктор поднял тяжелую, провисшую под собственной тяжестью ржавую цепь. Ее звенья были перерезаны. Срез был свежим, блестящим, никакой ржавчины. Совсем недавно.
— Я вас тут, пожалуй, подожду, – пробормотал Локвуд, стараясь придать своему голосу твердость, но предательски срываясь на шепот. В его глазах, привыкших к виду смерти, застыл самый древний и первобытный страх – страх перед темнотой и тем, что может в ней скрываться.
Хартман уже не слышал его. Он шагнул в провал двери, и тьма поглотила его.
Внутри пахло плесенью, сырой золой и чем-то металлическим – запахом старой крови, въевшимся в кирпичи. Луч его фонаря разрезал мрак, выхватывая из небытия обугленные балки, зияющие провалы сгнивших полов и стены, покрытые пятнами копоти, похожими на карту преисподней. Он шел, и эхо его шагов разбегалось по пустым коридорам. На втором этаже, в бывшей канцелярии, он нашел то, что искал, – массивный железный шкаф, чудом уцелевший в огне. Дверца, покореженная жаром, со скрежетом поддалась.
Внутри, среди обугленных папок, лежала одна, почти не тронутая пламенем. Карта №187: «Элиас Б. Возраст: 9 лет. Диагноз: нетипичный аутизм с элементами шизоидного расстройства. Особые приметы:...». Дальше текст выцвел, но внизу, жирным, алым, еще липким, красовалась свежая надпись: «Ищи там, где все началось».
Сзади скрипнула половица. Хартман резко обернулся, выхватив револьвер. Но в дверном проеме, дрожа всем телом, стояла Лилиан Грей. Ее лицо было бледным как мел, а в широко раскрытых глазах плескался ужас.
— Доктор Вейн прислал меня, – прошептала она, протягивая конверт. – Он нашел это у себя в столе. Сказал, вы должны увидеть немедленно.
В конверте лежала старая фотография на плотном картоне. Группа детей приюта Святого Иуды, 1891 год. Вот они, маленькие призраки. На переднем плане, глядя в объектив серьезными, недетскими глазами, сидит мальчик – Виктор Хартман в четырнадцать лет. А за его спиной… за его спиной зияла пустота. Кто-то был аккуратно, с хирургической точностью, вырезан из снимка.
— Кто стоял здесь? – спросил Хартман, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Он знал ответ.
Лилиан молча перевернула фотографию. На обороте, выведенное знакомым каллиграфическим почерком, было написано: «Элиас и его зеркало».
Внезапно где-то в глубине здания, в самом его чреве, раздался гулкий, многократно усиленный эхом звук, удар тяжелого, металлического предмета о каменный пол. Лилиан вскрикнула и прижалась к стене, закрывая лицо руками. Хартман бросился на звук. Вниз, по осыпающейся лестнице, в подвал, вход в который чернел в другом конце здания. Запах ударил в ноздри еще на полпути: смесь меди, лаванды и того сладковатого, тошнотворного духа, который он уже научился распознавать.
Подвал был затоплен кромешной тьмой, которую луч фонаря не мог разогнать, а лишь разбавлял. В этой густой, почти осязаемой мгле, отражаясь в тысячах осколков, предстала новая сцена. На стене, выложенное из осколков зеркал, сверкало лицо. Его собственное лицо, искаженное гримасой ужаса. А под этим чудовищным портретом лежало тело. Хартман наклонился, и луч фонаря осветил лицо жертвы. Это был тот самый антиквар Эдвардс, владелец зеркальной лавки, которого он видел всего раз. Тонкое лезвие стилета, вошедшее точно между ребер под правильным углом в сердце. Губы, накрашенные посмертно. А в окоченевшей правой руке труп сжимал фарфоровую куклу. Новую куклу, с еще не застывшим лаком на лице. С лицом Лилиан.
Хартман резко обернулся. Лилиан стояла у входа, в столбняке глядя на труп, а затем на стену, где чем-то темным и липким была выведена надпись:
«ОНА СЛЕДУЮЩАЯ. ВЫБИРАЙ: ЛИЛИАН ИЛИ ПРАВДА»
В этот момент где-то наверху, на первом этаже, с грохотом захлопнулась входная дверь. Тяжелые, размеренные шаги зазвучали над их головами. Они приближались к лестнице, ведущей в подвал. Хартман резко задул фонарь, погрузив их в кромешный, абсолютный мрак. Тишина. Единственным звуком были капли воды, падающие с протекающего потолка, отсчитывающие секунды, словно метроном ада. А потом из темноты раздался шепот. Он исходил отовсюду и ниоткуда одновременно, проникая под кожу, заставляя кровь стынуть в жилах. Голос был мучительно, до тошноты знакомым. Голос, который он слышал каждый день.
«Виктор… Ты помнишь, как она плакала? Помнишь, как дрожала за той дверью? Ты слышишь? Она все еще там. Ждет тебя»
Это был его собственный голос.