Глава четвертая. Зеркальный лабиринт
Тьма в подвале сомкнулась вокруг них, густая и вязкая, как свежий деготь. Казалось, она не просто скрывает предметы, а вытесняет сам воздух, заполняя легкие холодной, липкой пустотой. И в этой первозданной тьме, отражаясь от тысяч невидимых осколков, множась и разрастаясь, словно снежный ком, покатился шепот. Он растекался по стенам, просачивался сквозь щели в кирпичной кладке, звучал сразу отовсюду. Детский, насмешливый, лишенный всякой жалости.
«Виктор… ты ведь помнишь, как она плакала? Помнишь, как дрожал ее голос за той дверью?»
Хартман сжал кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы ран. Он чувствовал, как его сердце, обычно подчиненное железной воле рассудка, сбивается с ритма. Этот голос, этот тембр, эти интонации. Он узнавал их каждой клеткой своего существа, и от этого узнавания кровь стыла в жилах. Это был его собственный голос, но не нынешний, а тот, из далекого прошлого, из времен приюта, когда он, четырнадцатилетний мальчишка, еще не умел прятать страх за маской.
— Это не он… – прошептал он, скорее убеждая самого себя, чем обращаясь к кому-то. – Это невозможно.
Лилиан стояла рядом, прижавшись спиной к холодной, сырой стене. Он не видел ее лица в кромешном мраке, но чувствовал, как мелкой, непрерывной дрожью дрожит ее тело, как прерывисто, со всхлипом, вырывается дыхание.
— Кто… кто это говорит? – ее голос сорвался на едва слышный шепот, полный животного ужаса. – Почему он говорит с вами?
— Вы слышите это? – Хартман резко повернулся к ней. – Отчетливо слышите?
— Да! – выкрикнула она, и в этом крике было больше мольбы, чем утверждения. – И этот голос… Боже, он кажется мне мучительно знакомым.
Хартман не ответил. Его разум, привыкший раскладывать реальность на аккуратные схемы, сейчас лихорадочно метался, цепляясь за обрывки воспоминаний, словно утопающий за соломинки. Элиас, мальчик в полосатой робе. Тот, кто почти никогда не говорил, но чьи рисунки кричали громче любых слов. Тот, кто рисовал зеркала и говорил, что в них кто-то живет. Тот, кто сгорел в пожаре 1891 года.
Или не сгорел?
Тяжелые шаги наверху стихли. На мгновение воцарилась звенящая, абсолютная тишина, в которой был слышен лишь стук капель, падающих с потолка. А затем раздался медленный, нарочитый скрип ступеней. Кто-то спускался в подвал. Каждая ступенька отдавалась эхом, как удар похоронного колокола.
— Уходим. Немедленно, – резко скомандовал Хартман, стальным кольцом сжав запястье Лилиан.
Она не сопротивлялась, ее воля была полностью парализована страхом. Они двинулись вдоль стены, на ощупь, спотыкаясь о невидимые обломки. Внезапно Лилиан вскрикнула и начала заваливаться назад. Её нога провалилась в пустоту, в гнилую дыру в полу. Хартман успел рвануть ее на себя, но в этот самый миг луч фонаря, резкий и слепящий, ударил им прямо в глаза, заставив зажмуриться.
— Вы живы? Слава Богу!
На верхней ступени лестницы, ведущей, по-видимому, к запасному выходу во двор, стоял Локвуд. Его фигура, освещенная сзади вспышкой молнии, казалась призрачной. Лицо было белее мела, а в трясущейся руке он сжимал револьвер.
— Я… я услышал крик. Услышал голоса. Решил, что на вас напали…
Хартман помог Лилиан подняться и вдруг почувствовал, как она напряглась, словно струна, готовая лопнуть.
— Вы… вы ведь слышали его, инспектор? – спросил Виктор, вглядываясь в лицо Локвуда с отчаянной надеждой. – Тот голос? Вы должны были слышать!
— Голос? – Локвуд нахмурился, и его брови сошлись на переносице. – Какой еще голос? Я слышал только вас, доктор. Вы кричали во тьме, а потом вскрикнула мисс Грей.
Хартман стиснул зубы. Локвуд смотрел на него с таким искренним, неподдельным недоумением, что исключало любую возможность лжи. Инспектор не слышал шепота. Он слышал лишь то, что мог объяснить рассудком. И это означало только одно: голос звучал не снаружи. Он звучал внутри. В его собственной голове и, каким-то немыслимым образом, в голове Лилиан.
— Мы уходим, – коротко бросил Хартман, не в силах выносить это место ни секунды дольше.
На улице дождь превратился в настоящий потоп. Вода низвергалась с небес сплошным потоком, превращая мостовые в реки. Локвуд попытался укрыть их зонтом, но холод уже проник внутрь, в самую сердцевину костей.
«ОНА СЛЕДУЮЩАЯ. ВЫБИРАЙ: ЛИЛИАН ИЛИ ПРАВДА»
Кто оставил эту надпись на стене подвала? Элиас? Но как? Он мертв. Он превратился в пепел.
Или нет?
Лилиан молчала всю дорогу, забившись в угол кареты. И только когда экипаж остановился у ее скромного дома, она повернулась к Хартману. В ее глазах больше не было слез.
— Вы ведь знаете, кто это делает, доктор. Вы знаете его, – произнесла она, и это был не вопрос.
— Нет. Я ничего не знаю, – ответил он, но собственный голос показался ему чужим и фальшивым.
— Тогда почему? – ее губы задрожали. – Почему они хотят убить меня? Что я им сделала?
Хартман не нашел ответа. Да и не мог найти. Когда карета тронулась, оставляя Лилиан стоять под проливным дождем, Локвуд тяжело, по-стариковски, вздохнул.
— Виктор… может, тебе стоит отдохнуть? Ну, взять пару дней, выспаться. Ты выглядишь… странным. Ты пугаешь меня.
— Я не сумасшедший, – резко, словно пощечину, бросил Хартман.
— Я не это имел в виду, – примирительно поднял руки инспектор. – Просто… – он замялся, тщательно подбирая слова, словно боялся спровоцировать взрыв. – Когда я спустился в подвал, ты стоял один. И ты говорил с кем-то, кого я не видел. Ты обращался в пустоту.
Земля в буквальном смысле ушла из-под ног Хартмана. Он почувствовал головокружение.
— Лилиан была со мной. Она стояла рядом, она тоже слышала голос.
Локвуд медленно, с каким-то скорбным выражением, покачал головой.
— Мисс Грей ушла сразу, как только я вас нашел. Она выбежала на улицу через второй вход. Я кричал ей вслед, но она не остановилась. Ты остался в том подвале один, Виктор. Совершенно один.
Хартман закрыл глаза, и перед его внутренним взором снова возник тот же образ: «Ты помнишь, как она плакала?». Эмили, его сестра. Ее голос, зовущий его из темноты. А теперь и Лилиан. Две нити, сплетающиеся в одну удавку.
— Остановите карету! Немедленно! – закричал он, вскочив с места.
— Что? Зачем?
— Стойте, я сказал!
Не дожидаясь полной остановки, он выпрыгнул на скользкую мостовую, не слыша отчаянных окликов Локвуда. Дождь хлестал по лицу, ледяные струи затекали за воротник, но он почти не чувствовал холода. В висках пульсировала одна-единственная, невыносимая мысль: «Лилиан в опасности. Ты не успеешь. Ты всегда опаздываешь». Он бежал сквозь грозу, перепрыгивая через лужи, в которых отражались всполохи молний.
Но когда он, задыхаясь, ворвался в дом Лилиан, то замер, пригвожденный к месту. Она сидела в кресле у камина, закутанная в плед, и спокойно пила чай из тонкой фарфоровой чашки. Огонь весело потрескивал, отбрасывая теплые блики на ее лицо.
— Виктор? Боже мой, что с вами? – ее глаза расширились от испуга при виде его состояния. – Вы промокли до нитки! Что случилось?
Лилиан встала, подошла к нему и осторожно, почти невесомо, коснулась ладонью его лба. Ее прикосновение было прохладным и мягким.
— Виктор, вы весь горите. У вас сильный жар. Вам нужно лечь в постель и выпить горячего.
Он резко отстранился, отбрасывая ее руку.
— Нет. Это не лихорадка. Это нечто другое.
В этот момент за окном, за пеленой дождя, мелькнула темная, быстрая тень. Хартман рванулся к двери, распахнул ее настежь, готовый ко всему… но на пустынной улице не было ни души. Только бесконечные лужи, в которых дрожали отражения газовых фонарей. Он перевел взгляд на одну из них, и кровь застыла в его жилах. В черной, маслянистой воде, подернутой радужной пленкой, отражалось не его лицо. На него смотрел мальчик в полосатой робе, и губы его были растянуты в безмолвном, торжествующем оскале. Хартман зажмурился, сосчитал до пяти и снова открыл глаза, отражение стало прежним.
"Ты сходишь с ума", – прошептал внутренний голос. Но Хартман больше не мог сказать с уверенностью, кому этот голос принадлежит.
---------------------------------------------
Кабинет доктора Вейна был погружен в полумрак, который лишь изредка разрезали ослепительные вспышки молний за окном. В такт грозе дрожал огонь в газовых рожках, заставляя тени от банок с заспиртованными органами дергаться на стенах, словно исполняя жуткий, ритуальный танец. Виктор Хартман сидел напротив старика и сжимал в руках пожелтевшие листы из архива приюта с такой силой, что костяшки его пальцев побелели. Его глаза, воспаленные от бессонницы, судорожно бегали по строчкам.
— Вы уверены, что ничего не упустили, доктор Вейн? – спросил он, и голос его был напряжен до предела. – Я перечитал все. Ни единого упоминания о зеркале. Ни единого. А ведь он рисовал его постоянно!
Вейн медленно, с видом бесконечной усталости, снял очки и принялся протирать их шелковым платком. Его водянистые, выцветшие от времени глаза смотрели на Хартмана с выражением, которое можно было принять за сочувствие.
— Я уже говорил вам, Виктор: я фиксировал только медицинские данные. Симптомы, диагнозы, предписания. Если какая-то деталь не касалась здоровья детей напрямую, она не попадала в карты.
— Но Элиас… – Хартман встал и начал ходить по кабинету, словно загнанный зверь. – Он рисовал зеркало в каждом втором рисунке. Это была его навязчивая идея, смысл его существования. Неужели вас, психиатра, это не насторожило?
— Дети часто фантазируют, – парировал Вейн. – Их воображение населяет мир демонами и ангелами. Мы не можем каждого ребенка, нарисовавшего чудовище, считать сумасшедшим.
Хартман хотел возразить, резко и зло, но в этот момент дверь отворилась, и в комнату вошла Лилиан. В руках она несла лакированный поднос с чаем, но руки ее дрожали, и тонкий фарфор чашек издавал мелодичный, тревожный перезвон.
— Вам нужно отдохнуть, доктор Хартман, – сказала она тихо, ставя чашку перед ним. Аромат бергамота на мгновение перебил запах эфира. – Вы не спали уже двое суток. Это не доведет до добра.
Он не ответил. Его цепкий, аналитический взгляд, ставший за эти дни еще более острым, зацепился за крошечную деталь: на ее запястье, у самой кромки рукава, виднелась тонкая, совсем свежая царапина. Словно след от острого лезвия.
— Что это у вас? – резко спросил он, указывая на ранку.
Лилиан вздрогнула и быстро, инстинктивным движением, одернула рукав, пряча запястье.
— Пустяк. Я разбила банку с формалином в лаборатории. Осколок порезал меня.
Вейн неожиданно громко прокашлялся, и в этом звуке почудилась нарочитость.
— Виктор, – произнес он, подавшись вперед, – если вас так мучают эти зеркала, вам стоит поговорить с миссис Дарлинг. Она работала в приюте кухаркой. Знала всех детей, и, возможно, она помнит то, чего не помнит никто другой. Простые люди часто видят больше, чем образованные.
— Она жива? – Хартман резко остановился.
— Жива. Но… – Вейн снова замялся, – она не разговаривает. После того самого пожара ее нашли в состоянии глубочайшего кататонического ступора. Позже она видела то, что сломало ее рассудок.
— Где она сейчас? – спросил Хартман, хватая пальто.
— В лечебнице Святой Марии на окраине. Но, Виктор, на вашем месте я бы не надеялся на…
Лилиан вдруг резко, неестественно резко, подняла голову, и в ее глазах блеснул протест.
— Доктор Вейн! Вы же знаете, что миссис Дарлинг… Это небезопасно, это может навредить доктору Хартману!
Вейн прервал ее одним лишь взглядом. Быстрым, властным, полным скрытого смысла.
— Да, конечно, Лилиан, я знаю. Но если это поможет Виктору раскрыть правду… Разве мы вправе ему мешать?
Хартман почувствовал, как между ними, словно электрический разряд перед грозой, пробежало что-то невысказанное, темное, о чем они оба знали, но не хотели говорить.
-----------------------------------------
Лечебница Святой Марии оказалась мрачным, обветшалым зданием, притаившимся на самой окраине Лондона, у кладбища. Когда Хартман вошел в палату миссис Дарлинг, его обдало запахом лекарств и увядания. Старая женщина сидела в кресле-качалке у окна, уставившись невидящим взглядом в серую стену. Ее руки, все покрытые грубыми, бугристыми шрамами от ожогов, страшными отметинами того самого пожара, безжизненно лежали на коленях.
— Миссис Дарлинг, – осторожно начал он, присаживаясь на стул напротив. – Я знаю, вам тяжело вспоминать, но я прошу вас помочь мне. Вы помните приют Святого Иуды?
Она не пошевелилась. Ни единого движения, ни единого звука.
— Помните мальчика по имени Элиас? Он рисовал зеркала.
При слове «зеркало» ее пальцы конвульсивно дернулись, словно по ним прошел ток.
— Зер… зеркало… – прошелестел ее голос, похожий на шелест сухих листьев.
Хартман наклонился ближе, затаив дыхание.
— Да! Зеркало. Что с ним было? Что вы видели в ту ночь?
Женщина медленно, словно ржавый механизм, повернула голову. Ее глаза, пустые и бессмысленные, вдруг сфокусировались на нем с пронзительной ясностью, и от этого взгляда у Хартмана кровь застыла в жилах.
— Он… смотрит… – прошептала она.
— Кто смотрит?
— Мальчик… в полоску… – голос ее стал громче, резче, он скрежетал, как несмазанная дверь. – Он приходил ночью. Всегда ночью. Он стоял, говорил со мной, а потом с тем, кто внутри. А потом, потом со мной...
Хартман почувствовал, как по спине побежали мурашки размером с горошину. Миссис Дарлинг вдруг с неожиданной, стальной силой схватила его за руку, и ее ногти вонзились в его кожу.
— Он сказал мне тогда,… – ее голос сорвался на крик, – он сказал, что вернется! Что он заберет, заберет виновного..
— Кто?! Кто сказал?!
Но женщина уже откинулась назад, ее тело забилось в конвульсиях. Из горла вырвался хрип.
— Нет… нет… он здесь… он пришел за мной…
Ее взгляд, полный беспредельного, нечеловеческого ужаса, устремился куда-то за спину Хартмана. Он резко обернулся, сердце его готово было выпрыгнуть из груди. В дверном проеме никого не было. Но на каменном полу, в пятне света, лежала фарфоровая кукла. Маленькая, не больше ладони, с лицом Лилиан. Ее глаза были разбиты, и из пустых глазниц на пол сыпалась черная земля.
Когда Хартман, не помня себя, ворвался обратно в кабинет доктора Вейна, старик был там один. Он сидел за своим столом и что-то писал. Он поднял глаза.
— Виктор? Вы бледны как полотно. Что случилось? Как встреча с Дарлинг?
— Лилиан. Где Лилиан? – потребовал Хартман, хватая ртом воздух.
— Ушла домой, – Вейн пожал плечами. – Сказала, что плохо себя чувствует. Это было час назад.
Не в силах больше говорить, Хартман молча положил на стол куклу, ту самую, что нашел в лечебнице. Вейн удивился.
— Где вы это нашли?
— В лечебнице Святой Марии. На полу, после того как миссис Дарлинг сказала мне, что «он здесь». После того как она закричала от ужаса, глядя мне за спину.
Вейн медленно снял очки и начал тереть переносицу. Хартман не мог разобрать, что сейчас подразумевает выражение лица старика.
— Виктор… послушайте меня, как старого человека. Возможно, вам стоит остановиться. Прямо сейчас. Это хороший совет, ведь вы были хорошим воспитанником.
— Почему? – холодно спросил Хартман. – Чего вы боитесь, доктор Вейн?
— Потому что… – старик запнулся, и его глаза наполнились слезами. – Потому что иногда правда, которую мы ищем, оказывается хуже самого страшного вымысла. Потому что она может уничтожить вас. И не только вас.
В этот момент из коридора, разрезая тишину дома словно удар грома, донесся глухой, тяжелый звук, будто тело бросили на пол. Хартман, оттолкнув Вейна, бросился на звук к операционной. Он распахнул дверь и застыл на пороге, парализованный увиденным. Посреди комнаты, на холодном каменном полу, лежала Лилиан. Ее руки были аккуратно разведены в стороны, а ноги выпрямлены, ни дать ни взять, анатомический препарат, подготовленный для лекции. На груди, над самым сердцем, зиял тонкий, филигранный хирургический разрез. А внутри него, словно выросшая из плоти, лежала фарфоровая кукла. Маленькая копия самой Лилиан. Рядом, придавленная стеклянной мензуркой, белела записка. Почерк был безупречен:
«Теперь ты видишь, Виктор? Девушка с глазами Эмили мертва. Такова цена твоей правды. Ты требовал ответов, и ты их получил. И ты будешь платить. Снова и снова, пока не останешься один в своем зеркальном лабиринте»
Хартман прислонился к стене, чувствуя, что пол уходит из-под ног. Его взгляд, отказываясь верить, упал на инструментальный столик. Там, на серебряном подносе, лежал скальпель. Он был безукоризненно чист: ни крови, ни следов, как будто разрез на теле Лилиан был сделан не им. Как будто его и вовсе не делали.
Доктор Вейн стоял в дверях, прижав руку ко рту. Его лицо было белым, как мел.
— Я… я ничего не слышал, Виктор, клянусь вам… – залепетал он. – Лилиан сказала, что идет домой… Я был в кабинете и проверял записи… Я ничего не видел…
Хартман медленно повернулся к нему. В его воспаленном мозгу, наконец, впервые пронеслась мысль, которая раньше казалась кощунственной:
"А точно ли он ничего не слышал? Или он просто сидел и ждал, пока всё закончится?"