Утро было ясным и холодным. Над Чёрным Озером ещё не успел рассеяться ночной туман — он лежал полосами, как незаконченные строки на бумаге. Лодка Чистого Клинка скользила по воде тихо, почти без всплесков. Линь Юй сидел на носу, чувствуя тепло дерева борта, согретого утренним солнцем.
— Сейчас Совет, — сказала Мастер ещё у дома, просто, как будто речь шла о прогулке. — Затем мы отправимся проводить открытый урок в восточном филиале. Поедешь со мной.
Он не спрашивал, зачем ему Совет. Просто кивнул.
Восточный дворец казался ближе к небу. Ступени из светлого камня поднимались вверх, пока не терялись в арках и мостиках. Отсюда вид был такой, будто всё озеро лежало на ладони.
— В зал старейшин тебе нельзя, — сказала Чистый Клинок у резных дверей, за которыми начинался внутренний круг. — Подожди, пожалуйста, в приёмной.
— Да, Мастер.
Приёмная была большой, но почти пустой: лавка у стены, несколько свитков на низком столике, закрытые двери. Сквозь щели в рамах тянуло запахом лака и старой бумаги. В глубине слышались приглушённые голоса — кто-то обсуждал дела секты, голоса медленно сходились и расходились, как волны.
Линь Юй сел, положив руки на колени. Дышал размеренно, по «Дыханию горы», не углубляясь в практику, просто удерживая спокойствие.
Дверь приёмной распахнулась без громкого звука. Вошёл человек.
Он шёл просто, без свиты, в простой, почти неброской одежде старейшины. В движениях не было ни спешки, ни показной важности. Волосы у висков седые, лицо — красивое, слишком правильное, а в глазах… что-то такое, от чего по затылку начинают бегать мурашки.
Первый главный старейшина.
Линь Юй узнал его — по тому каменному диску на Сходе Листопада.
Старейшина шёл мимо, прямо, не оглядываясь. Потом остановился. Повернул голову. Их взгляды встретились.
— Хм, — сказал он негромко. — Твоя ци течёт… как в «Дыхании горы».
Его голос звучал ровно, но в нём был тот самый лёгкий звон, как у металла.
— Да, — ответил Линь Юй. — Моя техника — «Дыхание горы».
— Хорошая техника, — кивнул Первый. — Кто твой учитель?
— Старейшина Чистый Клинок.
В уголках глаз Первого что-то дрогнуло. Он улыбнулся — на этот раз почти по-человечески.
— Значит, я твой ши-гун, — легко сказал он. — Учитель твоего учителя. Старший по линии.
Он сделал шаг ближе, всмотрелся...
— Гора… — тихо произнёс он, будто пробуя слово на вкус. — Запомни: гром — это гнев, который сходится на вершине. Гнев, что разит тех, кто переходит границу.
Он сказал это все тем же ровным голосом, но в последнем слове что-то стукнуло, как палка по пустому ведру. На миг на лице старейшины что-то повело — улыбка стала шире, чем нужно, брови чуть сошлись, глаза блеснули слишком ярко. Безумие мелькнуло и спряталось, как змея под камнем.
—Иди за мной, дорогой ученик, — сказал он вдруг — покажу тебе урок.
Линь Юй ощутил, как внутри что-то сжалось. Но он поклонился.
— Я… буду благодарен за урок, старший.
— Вот и хорошо, — сказал Первый, будто это был пустяк.
Он махнул рукой, как бы приглашая его следовать. Двери в зал главных старейшин сами собой отворились.
Внутренний зал Совета был не таким уж и большим. Круглый стол, несколько мест на возвышении, свет от высоких, узких окон. Предметы внутри были просты: дерево, камень, несколько стоящих в стороне артефактов-печати. Но воздух… был тяжёлым, как перед грозой.
За столом уже сидели главные старейшины. Часть — старики, часть — внешне молодые, но с такой ци, что вокруг них даже тень лежала ровнее. Чистый Клинок — среди них, в легком, свободном халате, волосы убраны аккуратно. Она сидела прямо, взгляд спокоен. До того момента, пока рядом с ней не появился Первый — и с ним, в полшага позади, Линь Юй.
Мгновение — и все взгляды в зале повернулись к ним. Разом. В глазах толика удивления.
Линь Юй ощутил эти взгляды кожей. Он оказался среди волн, которые не знали, утонет он или выплывет. «Дыхание горы» само по себе стало тяжелее, но он не позволил себе сбиться.
Мастер поднялась.
— Учитель, — её голос был спокоен, но в нём было и стальное ребро. — Зачем вы привели моего ученика? Совет — не место для новичка.
— Успокойся, — сказал Первый. Он улыбался по-доброму, почти ласково. — Я всего лишь хочу показать твоему ученику урок. Ведь секрет грома лучше всего увидеть наглядно, не так ли?
Он говорил легко. Но как только повернулся к столу и оставшимся старейшинам, улыбка растянулась до ушей, глаза превратились в щелочки.
Воздух стал гуще.
— Я забочусь о вас, — сказал он тихо. — О секте. О мире. А мне за это… — он сделал паузу, — отплачивают вот так.
Он поднял взгляд. Он не кричал, но каждое слово было, как удар по барабану.
— Один из нас совершил грех. Спутался с королевством Ицзи, — первый повысил голос, — чтобы приумножить своё влияние. Захотелось власти. Власти — при живом Учителе. И при живых демонах в горах, — последние слова прошипел.
Тишина стала вязкой.
— Кто это? — спросил он мягко. — Пусть скажет сам. Я люблю честность.
Тишина потянулась ещё. Затем один из старейшин — относительно молодой, с гладким лицом и отчётливо усталыми глазами — медленно наклонил голову.
Третий главный старейшина.
— Это я, Учитель, — тихо сказал он. Голос слегка дрожал.
Губы Первого растянулись в улыбку. Глаза остались холодными.
— Дорогой ученик, — сказал он неожиданно ласково. — Я дал тебе всё. Ты помнишь?
Давление, до того лишь глухо присутствующее, стало ощутимым. Ци в зале словно сжалась. Линь Юй почувствовал, как сердце делает лишний удар и сбивается.
— Я дал тебе имя. Я дал тебе техники. Я дал тебе место. Я не сделал тебя лидером секты — да, — он усмехнулся, — не могу же я отдать всё одному ребёнку. Но я дал тебе достаточно. Почему же тебе хочется большего? Настолько, что ты водишься с теми, кто и не против демонического пути?
На лбу Третьего выступил пот.
— Учитель… — начал он, но Первый поднял руку.
Давление хлынуло, как ливень.
Пол под ногами Третьего треснул. Плиты под ним поползли вниз, будто их выдавливали вглубь. Его плечи опустились, он рухнул на колени — не потому что хотел, а потому что его туда прижало давлением Учителя.
Кости в ногах хрустнули. Пальцы на руках вывело в стороны. Лицо перекосилось от боли, но он не кричал — только тяжело дышал. Кровь проступила в уголках губ.
— Ты же хотел большего, — голос Первого стал громче, звучал так, будто говорит не человек, а грозовая туча. — Ты захотел власти. Зачем тебе ещё и жизнь?
Линь Юй стоял в стороне, и ему казалось, что ему перетянули грудь железной лентой. «Дыхание горы» давало устойчивость, но он чувствовал — ещё шаг, ещё немного, и он просто рухнет. Он видел, как конечности Третьего ломаются под давлением, как плиты пола идут трещинами.
И вдруг.
Первый, всё ещё держа ученика в этом невидимом кулаке, тихо всхлипнул.
— Я… тоже виноват, — прозвучал шёпот. На глазах у него выступили слёзы. — Это я сделал тебя таким. Я не доглядел. Я не объяснил достаточно. Прости меня, дорогой ученик…
Он шагнул вперёд. Давление ослабло, но не исчезло. Третий всё ещё не мог подняться. Первый наклонился, обнял его так, будто прижимает к груди младшего брата.
— Прости меня, — повторил он. — Я не сделал тебя лидером… но я не могу дать всё одному. Не могу. Если отдать всё одному — остальные станут ничем. Ты это понимаешь?
Третий с трудом поднял глаза. Лицо белое, как известь.
— Учитель… я благодарен вам за всё, — прохрипел он. — За всё… Простите.
Слёзы на лице Первого были настоящими.
Он распрямился. Лицо его снова сгладилось. Давление исчезло, будто и не было.
— Что вы смотрите? — резко бросил он остальным. — Дайте же брату по секте пилюлю. Вы же не собираетесь оставлять его в таком положении? Я думаю, он усвоил урок.
Один из старейшин вскочил, тот самый из зала алхимии, почти спотыкаясь. Из пространственного кольца появилась коробочка, пилюля выскользнула в ладонь. Третьему помогли проглотить её.
Пилюля сработала мгновенно. По залу прошёл тихий треск. Вывернутые суставы становились на место; дыхание ученика выравнивалось; кровь, казалось, сама втягивалась обратно, кожа затягивалась бледными полосами. Через несколько вдохов он смог встать. Стоял неровно, чуть дрожа, голову не поднимая.
Первый окинул зал взглядом.
— Демонический путь не спит, — сказал он, снова спокойным, почти лекционным голосом. — Они ждут, пока мы начнём грызться за власть. Им не нужно ничего делать, если мы сами разорвём себя изнутри. Вам это понятно?
Его взгляд скользнул по лицам. Никто не возразил.
— Ты мне дорог, ученик, — повернулся он к Третьему. — Не борись за место. Не тянись к тому, что тебе не твоё. Но если ещё раз протянешь руку к Ицзи и подобным им… я не буду таким мягким.
Он обернулся. И, как будто вспомнив о ком-то, снова посмотрел на Линь Юя.
— Гром, — тихо сказал он, подходя совсем близко. — Видел? Это гнев. — Его ладонь легла ему на голову, легко, почти ласково.
На миг в глазах Первого снова сверкнула та самая безумная искорка. Потом он развернулся и, не оглядываясь, покинул зал.
Линь Юй понял, что дрожит, только когда Чистый Клинок коснулась его плеча. Он не услышал, когда она поднялась. Не заметил, как подошла. Просто почувствовал тепло её ладони.
— Мы выходим, — сказала она тихо, но в голосе её не было ни тени сомнения — это не просьба, а решение. — Прямо сейчас. На открытый урок… в филиал.
Он кивнул. Слова не слушались, и он решил не заставлять их.
Восточный дворец остался за спиной. Лодка Мастера оторвалась от пристани, набрала высоту. Город, башни, мосты под ними стали маленькими. Озеро распахнулось, как зеркальная чаша.
Чистый Клинок сидела рядом и молчала. Иногда её рука снова ложилась ему на плечо. Иногда слегка проводила по волосам, как по шерсти встревоженного зверя.
Внутри у него всё ещё звенел зал. Хруст костей, голос, ласка и ярость в одной фразе. Лицо Первого, плачущее, и то же лицо — с безумной улыбкой.
«Гром — это гнев», — вспомнил он слова. — «Гнев, который разит тех, кто переходят грань».
Он задумался: тот гнев… кого защищал? Секту? Учение? Или самим фактом своего существования пытался закрыть дыру в душе человека, который потерял любимую?
В груди что-то зашевелилось. Он почувствовал, как ци Дыхания грома, уже знакомая по пилюле, слабо гудит в костях — как далёкий гром за горами.
«Мой гром… — подумал он. — Не должен ломать учеников до кости, чтобы потом обнимать. Он должен… предупреждать. Останавливать. Но не жрать своих».
Он вдохнул. Представил внутри себя тучу — ту самую, что видел над горами, над озером, над городом. Тучу, которая не кричит без нужды, а собирается долго, терпеливо. Гнев как готовность, а не как истерика.
Выдох.
Ци в костях отозвалась. Как будто гром, до сих пор бродивший без формы, нашёл русло. Один из меридианов, начатый вчера, как будто «щёлкнул» до конца. Последний — откликнулся, пусть ещё не полностью. Внутри стало… не громче, а яснее.
Мастер посмотрела на него боковым взглядом, тихо кивнула.
p.s. Вот, мой маленький юбилей. 10 глава. Спасибо всем, кто читает.