— Ноктус, дорогой, не подбросишь ещё немного пуха? Кажется, наш третий малыш вот-вот появится на свет. Скорлупа уже начала трескаться.
— Только не снова… — тяжело вздохнул Клудд.
— Что значит «не снова», Клудд? — в голосе отца зазвучала строгость. — Неужели ты не рад ещё одному братишке?
— Или сестрёнке? — с мягким, едва слышным посвистом добавила мать — так сипухи выражали ласку.
— А я хочу сестрёнку! — радостно пискнул Сорен.
— Ты сам всего две недели назад вылупился, — фыркнул Клудд, поворачиваясь к младшему брату. — Что ты вообще можешь знать о сёстрах?
«Может быть, сёстры и правда лучше братьев», — подумал Сорен.
Братец Клудд, казалось, невзлюбил его с той самой минуты, как он появился на свет.
— И уж точно никому не захочется, чтобы новый птенец вылупился именно тогда, когда тебе пора начинать ветвление, — недовольно буркнул Клудд.
Ветвление — так у сов назывался первый шаг к полёту. Совята учились перепрыгивать с ветки на ветку, всё увереннее взмахивая крыльями.
— Полно тебе, Клудд, — мягко, но твёрдо остановил его отец. — Не торопи события. До ветвления ещё успеешь. Лётные перья появятся у тебя не раньше чем через месяц, а то и позже.
Сорен уже собирался спросить, что такое месяц, как вдруг тишину прорезал едва слышный треск.
В одно мгновение всё семейство замерло…
Для любого другого лесного зверя этот звук остался бы незамеченным. Но сипух природа наделила поистине удивительным слухом.
— Началось! — взволнованно выдохнула мать Сорена. — Вот оно!
Она снова тихо проворковала от счастья, не сводя восхищённого взгляда с белоснежного яйца, которое всё сильнее покачивалось. Вдруг на скорлупе появилась крошечная дырочка, и из неё показался маленький острый выступ.
— Яичный зуб! Во имя Глаукса! — восторженно воскликнул отец Сорена.
— А у меня он был больше, правда, пап? — Клудд бесцеремонно отпихнул Сорена, стараясь получше рассмотреть яйцо.
Но Сорен тут же снова юркнул под тёплое отцовское крыло.
— Даже не знаю, сынок, — с улыбкой ответил отец. — Но посмотри, какой он крошечный… И как сверкает! Каждый раз дух захватывает. Представь только: такое маленькое существо прокладывает себе дорогу в огромный, необъятный мир. Ах… благослови мой желудок! Разве это не настоящее чудо?
И это действительно было чудом.
Сорен не мог оторвать взгляда от маленького отверстия. Оно быстро превращалось в сеть тонких трещинок: одна стала двумя, затем тремя. Яйцо едва заметно дрогнуло, и трещины начали медленно расползаться по гладкой скорлупе.
Всего две недели назад он сам выбирался наружу точно так же.
От одной этой мысли сердце забилось быстрее.
Это было невероятно.
— Мам, а куда делся мой яичный зуб?
— Он отвалился, придурок, — небрежно сказал Клудд.
— А-а… — тихо протянул Сорен.
Родители были настолько поглощены вылуплением малыша, что даже не сделали Клудду замечания за его грубость.
— Миссис Пи! Где миссис Плитивер? — встревоженно позвала мать.
— Здесь я, мадам, — тотчас отозвался знакомый голос.
В дупло бесшумно вползла миссис Плитивер — старая слепая змея, долгие годы служившая совиной семье. Слепые змеи, рождавшиеся без глаз, издавна были хранительницами гнёзд. Они следили за чистотой, поедая с аппетитом – личинок, жуков и прочую мелкую нечисть, которая могла завестись в дуплах.
— Миссис Плитивер, надеюсь, в том углу, куда Ноктус постелил свежий пух, нет ни личинок, ни паразитов?
— Разумеется, нет, мэм. — Змейка даже слегка обиделась. — В конце концов, сколько выводков совят мы с вами уже вместе вырастили?
— Простите меня, миссис Плитивер. Не знаю, как я могла в вас усомниться. Просто каждый раз, когда появляется новый малыш, я ужасно волнуюсь. Всё словно происходит впервые. Наверное, я никогда к этому не привыкну.
— Ну что вы, мэм, не стоит извиняться. — В голосе старой змеи прозвучала добродушная снисходительность. — Вы думаете, другие птицы хоть немного заботятся о чистоте своих гнёзд? Если бы вы только знали, какие истории мне доводилось слышать о чайках… Ох, нет-нет, лучше я даже не буду рассказывать.
Слепые змеи необычайно гордились тем, что служат совам, которых считали самыми благородными птицами на свете.
Аккуратные и педантичные от природы, они с нескрываемым презрением относились ко всем прочим пернатым, считая их ужасными неряхами.
Дело в том, что остатки пищи, которые совы не могут переварить обычным способом — например, шерсть, кости и зубы добычи, — спрессовываются в небольшие комочки, точно повторяющие форму их мускульного желудка. Через несколько часов после еды совы отрыгивают эти комочки, называемые погадками.
И хотя мягкие части добычи совы переваривают точно так же, как и остальные птицы, и даже испражняют их в жидком виде, слепые змеи всё равно считают пищеварительную систему своих хозяев верхом птичьего совершенства.
«Мокрозадые» — так они презрительно называют остальных птиц. Разумеется, миссис Плитивер никогда не позволяла себе употреблять столь грубые слова в присутствии совят.
— Мама! — ахнул Сорен. — Смотри!
Внезапно всё дупло словно содрогнулось от громкого треска. Конечно, по-настоящему громким он казался лишь для необыкновенно чуткого слуха сипух.
И вот скорлупа наконец раскололась.
На мягкий пух неуклюже вывалился крошечный, покрытый слизью комочек.
— Девочка! — радостный победный крик вырвался из груди матери. Это был крик чистого, ничем не омрачённого счастья. — Какая прелесть!..
— Очаровательна! — с улыбкой произнёс отец.
Клудд лишь зевнул.
А Сорен, затаив дыхание, во все глаза смотрел на крохотное голое создание. Огромная голова казалась слишком тяжёлой для такого маленького тельца, а большие выпуклые глаза были крепко закрыты.
— Мам, а что у неё с головой? — осторожно спросил он.
— Ничего, милый. У всех только что вылупившихся совят голова кажется непропорционально большой. Пройдёт немного времени, и тельце догонит её в росте.
— Главное, чтобы мозги не отставали, — еле слышно буркнул Клудд.
— Поэтому первое время малыши даже не могут держать голову прямо, — продолжила мать, словно не расслышав его. — Ты ведь тоже был таким.
— И как же мы назовём нашу маленькую красавицу? — спросил отец.
— Эглантина, — не задумываясь ответила мать. — Я всегда мечтала, чтобы у меня была маленькая Эглантина.
— О-о-о! Мам, какое чудесное имя! — восхищённо воскликнул Сорен.
Он тихонько повторил его, словно пробуя на вкус:
— Эг~лан~тина…
Потом осторожно наклонился к крохотному белому комочку, который едва заметно вздрагивал от каждого вдоха.
— Эглантина… — прошептал он почти неслышно.
И ему вдруг показалось, что одно из плотно сомкнутых век чуть-чуть дрогнуло, приоткрывшись на тоненькую щёлочку, а едва различимый голосок тихо прошептал:
— Привет…
В тот самый миг Сорен понял, что уже всем сердцем любит свою маленькую сестрёнку.
На этом чудеса не закончились. Не прошло и минуты, как дрожащий, мокрый комочек превратился в пушистый белоснежный клубочек пуха. Казалось, Эглантина крепла прямо на глазах.
Родители уверяли Сорена, что всего две недели назад он рос точно так же.
К вечеру настало время Церемонии Первого Насекомого. Глазки Эглантины уже были широко раскрыты, а сама она отчаянно пищала от голода.
Казалось, ей стоило огромных усилий дослушать приветственную речь отца до конца.
— Маленькая Эглантина, добро пожаловать в Тито, — торжественно начал Ноктус. — Добро пожаловать в Лес Тито — родной дом сипух. На высоком языке науки наш вид величали Tyto alba (Тито альба). Давным-давно, в незапамятные времена, наши предки действительно жили в амбарах, отчего нас и прозвали амбарными совами. Но с тех пор многое изменилось. Теперь мы вместе с нашими родственниками из рода Tyto живём в этом лесном королевстве, которое носит имя Тито.
Он сделал небольшую паузу и с тёплой улыбкой посмотрел на новорождённую дочь.
— Нас осталось совсем немного. Пожалуй, наше королевство — самое маленькое среди всех совиных земель. Да и, если говорить начистоту, прошло уже очень много времени с тех пор, как у нас был настоящий король…
— Когда-нибудь, — продолжил Ноктус, — когда ты подрастёшь и вступишь во второй год своей жизни, ты тоже покинешь это дупло. Найдёшь себе собственный дом, встретишь спутника жизни, и уже там вырастишь своих птенцов.
Именно эта часть речи каждый раз одновременно восхищала и тревожила Сорена.
Он никак не мог представить, что однажды станет взрослым и будет жить отдельно. Как можно расстаться с мамой и папой?
И всё же где-то глубоко внутри уже жило странное, необъяснимое желание расправить крылья и взмыть в небо. Даже сейчас, когда его крохотные крылышки были ещё слишком слабы, а настоящие лётные перья даже не начали расти.
— А теперь, — торжественно произнёс отец, — настало время Церемонии Первого Насекомого.
Он повернулся к супруге.
— Марелла, дорогая, принеси, пожалуйста, сверчка.
Мать подошла к Эглантине. В клюве она держала одного из последних сверчков уходящего лета.
— Ну же, малышка, кушай. Запомни: что сверчка, что мышонка, что полёвку — любую добычу нужно глотать с головы. Только так и никак иначе.
Эглантина послушно раскрыла клювик и одним движением проглотила сверчка.
Ноктус с довольным видом наблюдал за дочерью.
— М-м-м… Вот это славно! — удовлетворённо протянул он. — Щекотики в животике, верно я говорю?
Клудд лишь закатил глаза и широко зевнул.
Порой родители ужасно его смущали. Особенно отец со своими бесконечными глупыми шуточками.
— Ну и лесной остряк… — едва слышно буркнул Клудд.
Тем утром, когда над лесом уже занимался рассвет и совы устроились на дневной отдых, Сорен всё никак не мог уснуть.
Появление маленькой сестрёнки так взволновало его, что сон никак не шёл.
Родители устроились на уступе над гнездом, где обычно спали. Сквозь полумрак дупла, медленно наполнявшегося бледным утренним светом, до Сорена доносились их приглушённые голоса.
— Ах, Ноктус… Это правда? Ещё один совёнок исчез? — тихо спросила Марелла.
— Боюсь, что да, моя дорогая.
На несколько мгновений повисла тревожная тишина.
— Сколько их пропало за последние дни?
— Если не ошибаюсь… уже пятнадцать.
— Пятнадцать?.. — голос Мареллы дрогнул. — Но еноты не могли утащить столько совят…
— Нет, — мрачно ответил Ноктус. — И это ещё не всё.
— Что ты имеешь в виду? — почти шёпотом спросила она.
Отец помедлил, словно ему было тяжело произнести следующие слова.
— Стали исчезать яйца.
— Яйца?..
— Да. Прямо из гнёзд.
— Нет!.. — Марелла судорожно втянула воздух. — Такого не может быть… Никогда в жизни не слышала ничего подобного. Это… это немыслимо.
— Я решил рассказать тебе, — тихо ответил Ноктус. — На случай, если однажды судьба подарит нам ещё один выводок.
— О великий Глаукс… — потрясённо выдохнула Марелла.
От удивления глаза Сорена распахнулись.
Никогда прежде он не слышал, чтобы мама так выражалась.
— Но ведь во время высиживания мы почти не покидаем гнезда. — Она ненадолго умолкла, и в её голосе зазвучал страх. — Значит… кто-то наблюдает за нами. Постоянно.
— Кто бы это ни был, он умеет либо летать… либо отлично лазает по деревьям, — мрачно произнёс Ноктус.
Словно холодный ветерок пробежал по дуплу.
Сорену стало не по себе.
Он вдруг представил, что Эглантина могла исчезнуть ещё тогда, когда была всего лишь яйцом. От одной этой мысли у него всё сжалось внутри.
Нет… Он никогда не позволит, чтобы с сестрёнкой случилось что-то подобное.
Он будет оберегать её всегда.
Сорену казалось, что стоило Эглантине съесть своего первого сверчка, как с тех пор она только и делала, что ела.
Родители со смехом уверяли, что две недели назад он был точно таким же.
— Да ты и сейчас не сильно изменился, Сорен! — подшучивал отец. — Глядишь, скоро придёт время твоей Церемонии Первого Мяса с Шёрсткой!
Так и проходили первые недели жизни в гнезде — одна церемония сменяла другую.
Каждая из них становилась новой ступенькой взросления и приближала самое важное событие в жизни любого совёнка — Первый Полёт.
Именно его все ждали с особым трепетом.
— Шёрстка… — едва слышно прошептал Сорен.
Он никак не мог представить, какая она на вкус. Каково это — проглотить кусочек мяса прямо с мягкой шёрсткой.
До сих пор мама всегда тщательно очищала добычу: сначала снимала всю шерсть, потом аккуратно выбирала косточки и только после этого давала Сорену маленькие кусочки свежей мышатины или беличьего мяса.
А Клудд уже почти дорос до Церемонии Первых Костей. Совсем скоро ему разрешат есть добычу целиком — как любил говорить отец, «от носа до кончика хвоста».
Именно перед этой церемонией молодые совята начинали ветвление — свои первые прыжки с ветки на ветку.
А вскоре после этого наступал день, которого ждал каждый совёнок.
Под внимательным взглядом родителей он впервые расправлял крылья и отправлялся в свой Первый Полёт.
— Прыг! Прыг! Вот так, Клудд! Теперь, когда отталкиваешься, помогай себе крыльями. Вот так… на следующую ветку. И запомни: пока это всего лишь ветвление. Никаких полётов. Даже когда начнутся первые уроки полёта, ты не должен летать один, пока мы с мамой не разрешим.
— Да, пап… — скучающе протянул Клудд.
А потом едва слышно пробормотал:
— Сколько раз я уже слушал эту лекцию…
Сорен тоже слышал её бессчётное количество раз, хотя до ветвления ему было ещё далеко.
Каждый совёнок знал: нет ничего опаснее, чем попытаться взлететь раньше времени.
И всё же именно это чаще всего и происходило.
Стоило родителям улететь на охоту, как соблазн испытать новенькие крылья становился почти непреодолимым.
Но такие попытки редко заканчивались удачей.
Обычно незадачливого совёнка ждал стремительный полёт… прямо вниз.
В лучшем случае он оставался без гнезда. В худшем — получал серьёзные травмы и оказывался на земле, совершенно беззащитный перед лисами, енотами, змеями и другими хищниками.
К счастью, на этот раз отцовская лекция оказалась совсем короткой.
— Ну что ж, продолжим! — сказал Ноктус.
И урок ветвления возобновился.
— Чётче, Клудд! Чётче! И поменьше шума. Совы летают бесшумно.
— Но я же ещё не летаю, пап! — недовольно возразил Клудд. — Ты ведь сам без конца мне это повторяешь! Какая разница, шумлю я или нет, если я всего лишь учусь ветвлению?
— Привычка! — строго ответил Ноктус. — Шуметь привыкнешь сейчас — потом и летать будешь шумно. От дурных привычек, приобретённых во время ветвления, очень трудно избавиться.
— Ой, ну хватит уже…
— Ах, хватит?! — вспылил Ноктус и слегка стукнул сына клювом по голове так, что тот едва удержался на ветке.
Надо отдать Клудду должное — он даже не пискнул. Лишь сердито посмотрел на отца, снова встал поудобнее и продолжил перепрыгивать с ветки на ветку. Правда, теперь гораздо тише.
Из глубины дупла послышалось тихое шипение миссис Плитивер.
— Ох уж этот совёнок… Нелёгкий он. Очень нелёгкий… — пробормотала она. — Хорошо ещё, что мама этого не видит.
Вдруг она повысила голос:
— Эглантина!
Несмотря на слепоту, миссис Плитивер всегда каким-то непостижимым образом знала, чем заняты совята. Вот и сейчас она услышала характерный хруст в клювике малышки.
— Немедленно положи гнездового жучка! Совы не едят гнездовых жуков. Это работа домовых змей. Будешь их уплетать — растолстеешь, станешь ленивой и мягкотелой. Тогда не будешь готова к Церемонии Первого Мяса, потом пропустишь Первую Шёрстку, затем Первые Кости… А дальше, ну… сама понимаешь.
Она сделала небольшую паузу.
— А твоя мама сейчас как раз ищет для Сорена упитанную полёвку с мягкой шёрсткой — для его Церемонии Первой Шёрстки. И кто знает, может, заодно принесёт тебе жирную многоножку.
— О-о-о! — оживился Сорен. — Многоножки такие вкусные! Особенно когда все их маленькие лапки щекочут глотку, пока они скользят вниз!
— Сорен! — тут же попросила Эглантина. — Расскажи ещё раз, как ты впервые съел многоножку!
Миссис Плитивер тихонько вздохнула.
До чего же трогательно…
Эглантина ловила каждое слово старшего брата. Настоящая сестринская любовь. И Сорен отвечал ей тем же.
Со старшим же братом всё было иначе.
Миссис Плитивер и сама не могла понять почему.
Почти в каждом выводке находился один непоседливый или упрямый совёнок. Но Клудд был другим.
Не просто трудным.
В нём словно…
Словно чего-то не хватало.
Чего-то очень важного.
Чего-то… несовиного.
— Ну пожалуйста, Сорен! — снова взмолилась Эглантина. — Спой песенку про многоножку!
Сорен широко раскрыл клюв и запел:
Что это меня щекочет,Что внутри меня хохочет?Сколько насчитаю ножекУ ползучих этих крошек?Почему я так смеюсь,Что боюсь, что подавлюсь?Милые сороконожки,Моя лучшая еда!
Дайте мне сороконожек —Буду счастлив я всегда.Вы вкуснее всех знакомыхИ любимых насекомых.Вы сочнее всех жуков,Веселее всех сверчков,От которых я икаю.Только вас я обожаю!Милые сороконожки,Моя лучшая едаДайте мне сороконожек —Буду счастлив я всегда!
…едва Сорен допел песенку, как в дупло бесшумно впорхнула Марелла. Она опустилась рядом с совятами и положила перед собой упитанную полёвку.
— Вот, мои дорогие. Настоящая толстушка. Хватит и на Церемонию Первой Шёрстки для Сорена, и на Церемонию Первых Костей для Клудда.
— А я хочу свою собственную! — тут же заявил Клудд.
— Не говори глупостей, милый. Целую полёвку тебе одному всё равно не осилить.
— Целую полёвку! — радостно пискнула Эглантина. — Мамочка, это же рифмуется! Как здорово! Обожаю рифмы!
Все невольно улыбнулись.
Но Клудд даже не посмотрел на сестру.
— А я всё равно хочу полёвку только для себя, — упрямо повторил он.
Марелла строго взглянула на сына.
— Послушай меня внимательно, Клудд. В нашем доме еду не разбазаривают. Полёвка большая — её с лихвой хватит на всех. Ты пройдёшь Церемонию Первых Костей, Сорен — Церемонию Первой Шёрстки, а Эглантина — Церемонию Первого Мяса.
— Мясо?! Я буду есть настоящее мясо?! — от восторга Эглантина подпрыгнула на месте.
О милых-сороконожках она, кажется, уже и думать забыла.
— Вот и хорошо, — сказала Марелла. — А если тебе, Клудд, однажды захочется иметь собственную полёвку, ты сможешь сам поймать её на охоте.
Она устало присела, расправляя крылья.
— Я почти всю ночь выслеживала эту толстушку. В это время года в Тито с добычей туго. Честно говоря… я совсем выбилась из сил.
Над осенним лесом медленно плыл огромная оранжевая луна.
Казалось, она замерла прямо над могучей елью, в дупле которой жила семья Сорена. Лунный свет мягко струился сквозь вход в их маленький дом, окутывая его серебристым сиянием.
Ночь выдалась поистине особенной.
Такие ночи словно сами были созданы для церемоний — древних совиных обрядов, отмечавших каждый новый шаг на пути взросления.
И этой ночью, незадолго до рассвета, трое совят прошли свои очередные посвящения.
Эглантина — Церемонию Первого Мяса.
Сорен — Церемонию Первой Шёрстки.
А Клудд — Церемонию Первых Костей.
Вскоре Клудд отрыгнул свою первую настоящую погадку.
Небольшой плотный комочек шерсти и костей был идеально ровным — точь-в-точь по форме его мускульного желудка.
— Превосходная погадка, сынок, — с гордостью сказал Ноктус.
— И в самом деле, — с улыбкой подтвердила Марелла. — Очень аккуратная.
Клудд впервые за долгое время выглядел по-настоящему довольным собой.
А миссис Плитивер про себя подумала, что птица с таким благородным пищеварением просто не может быть по-настоящему плохой.
Всю ночь — с той самой минуты, когда огромная оранжевая луна начала медленно склоняться к горизонту, и до первых серых полос рассвета, — Ноктус Альба рассказывал истории.
Истории, которые совы слушали с незапамятных времён.
Ещё со времён Великого Глаукса.
Именно Глаукс положил начало древнейшему совиному ордену, от которого, как гласили легенды, произошли все совы на свете.
И тогда Ноктус начал свой рассказ:
— Давным-давно, ещё во времена Великого Глаукса, существовало братство сов-рыцарей. Их домом было легендарное королевство Га’Хуул.
Каждую ночь они поднимались в бескрайнее чёрное небо, чтобы вершить добрые дела.
Они никогда не произносили лжи.
Их долгом было исправлять несправедливость, защищать слабых, исцелять сломленных, смирять гордецов и лишать силы тех, кто обижал беззащитных.
С благородными сердцами они расправляли крылья и взмывали в ночную высь…
Клудд широко зевнул.
— Пап, это настоящая история или просто сказка?
— Это легенда, Клудд, — спокойно ответил Ноктус.
— Так она правда или нет? — не унимался тот. — Мне нравятся только настоящие истории.
Ноктус на мгновение задумался.
— Понимаешь, сынок, легенда — это не просто история. Она сначала поселяется у тебя внутри… где-то глубоко, словно в самом желудке. Потом проходит время, и ты начинаешь верить в неё всем сердцем. И, быть может, делает тебя лучше, чем ты есть…