Сорену снились зубы. Снился тихий, едва уловимый стук мышиных сердечек. И вдруг где-то наверху послышался лёгкий шорох.
— Мама!.. Папа!.. — сонно позвал он.
Всю оставшуюся жизнь Сорен будет жалеть, что произнёс эти два слова.
В следующее мгновение ночную тишину разорвал пронзительный визг, а чьи-то мощные когти сомкнулись вокруг него.
Его подняли в воздух.
Они летели.
Летели так стремительно, что Сорен не успевал даже думать. Так быстро, как он и представить себе не мог.
Его родители никогда так не летали.
Он не раз наблюдал, как мама с папой покидали дупло или возвращались с охоты. Они плавно скользили в воздухе, неторопливо набирая высоту широкими, ленивыми кругами, словно сама ночь мягко несла их на своих крыльях.
Но сейчас всё было иначе.
Земля внизу неслась с такой скоростью, что сливалась в сплошную тёмную полосу. Острые потоки воздуха обжигали его кожу.
Луна медленно выплыла из-за тяжёлых облаков и залила лес холодным, призрачным светом.
Сорен отчаянно всматривался вниз, пытаясь разглядеть дерево, которое ещё совсем недавно было его домом.
Но деревья сливались в бесформенные тёмные пятна.
Лес Королевства Тито становился всё меньше...
Всё дальше...
И всё сильнее растворялся в ночной мгле.
Наконец Сорен не выдержал и отвёл взгляд.
Он решился посмотреть вверх.
Ноги незнакомой птицы были густо покрыты длинными перьями.
Сорен поднял взгляд ещё выше.
Какая огромная сова...
Или... вовсе не сова?
Над каждым её глазом торчали длинные пучки перьев, похожие на ещё одну пару сложенных крыльев.
Страннее совы я ещё не видел... — успел подумать Сорен.
И тут незнакомец моргнул.
Посмотрел прямо на него.
Жёлтые глаза.
Яркие.
Холодные.
Таких глаз Сорен прежде не видел никогда.
У мамы, папы, братца Клудда и Эглантины глаза были тёмными, почти чёрными. Даже у взрослых сов, иногда пролетавших мимо их дупла, они были лишь светлее, с коричневым или золотисто-карим оттенком.
Но жёлтые?..
Нет.
Что-то здесь было неправильно.
Совсем неправильно.
— Удивлён? — моргнул мохноногий сыч
От страха Сорен не смог выдавить ни слова.
— Вот в этом и беда Королевства Тито, — продолжил незнакомец. — Вы там никогда не видите никого, кроме себе подобных. Одних только... заурядных, ничем не примечательных сипух.
— Это неправда, — неожиданно для самого себя возразил Сорен.
— Ты смеешь мне перечить?! — пронзительно взвизгнула сова.
— Я видел травяных сов. Видел масковых сов. Видел лавровых сов и сажистых сов. Некоторые из лучших друзей моих родителей вообще травяные совы.
— Болван! — рявкнула сова. — Они все относятся к Тито!
Болван?
Сорен опешил.
Взрослые не должны так разговаривать.
Тем более с маленькими совятами.
Тем более с птенцами.
Это было... просто жестоко.
Сорен решил больше не спорить.
И больше не смотреть вверх.
— Кажется, у нас тут захудалый, — услышал он над собой.
Слегка повернув голову, Сорен попытался понять, с кем разговаривает похитившая его сова.
— О великий Глаукс... Иногда начинаешь сомневаться, стоит ли вообще возиться с такими.
Голос принадлежал другой сове.
Её глаза были скорее карими, чем жёлтыми, а оперение покрывали пёстрые белые, серые и бурые пятна.
— По-моему, оно того стоит всегда, Бормотт. И смотри, чтобы Ищейка не услышала твоих слов. Получишь взыскание, и нам всем снова придётся выслушивать одну из её бесконечных лекций о правильном отношении к делу.
Эта сова тоже отличалась от остальных.
Она была заметно меньше своих спутников, а её голос тихо звенел, словно капли дождя ударялись о листья.
Тинг... тинг...
Лишь спустя некоторое время Сорен заметил, что и она несёт кого-то в когтях.
Это тоже был совёнок.
Очень маленький.
Не намного крупнее мыши.
Вдруг малыш открыл глаза.
Жёлтые.
Сорен едва сдержался, чтобы не отрыгнуть погадку от ужаса.
— Ни слова, — едва слышно пискнул совёнок. — Подожди.
Подождать?
Чего? — недоумевал Сорен.
Но вскоре ночной воздух вновь задрожал от взмахов множества крыльев.
К ним один за другим присоединялись новые совы.
И каждая несла в когтях совёнка.
В этот миг сова, державшая Сорена, тихо загудела.
Низко.
Протяжно.
Постепенно остальные подхватили этот звук.
Гул становился всё сильнее.
Вскоре сама ночь словно задрожала от странной, торжественной мелодии.
— Это их гимн, — прошептал маленький совёнок. — Сейчас он станет громче... Тогда мы сможем поговорить.
Сорен прислушался к словам гимна.
Славься, Святой Эголиус,Наша Альма-матер.Славься, и да вознесётсяВо славу тебе наша песнь.
Пусть каждый верный совинецНавеки сохранит в памятиТвоё великое знамя.
Ныне к твоим золотым когтямМы приносим свою дань.Ты - путеводный знакНаших надежд и наших страхов.
Внемли голосам вечной хвалы,Что звучат в ночи.Да сопутствует нам триумфВо все грядущие годы.
Голоса вокруг становились всё громче, растворяясь в чёрной глубине ночи. Пользуясь этим, крошечная сова заговорила:
— Первый мой совет: больше слушай, меньше говори. Ты уже успел показать себя дикой совой. Захудалым.
— Кто ты? Что ты вообще за сова? И почему у тебя жёлтые глаза?
Крошечная сова тихонько вздохнула.
— Вот видишь? Именно об этом я и говорю. Это сейчас должно волновать тебя меньше всего.
Она ненадолго замолчала.
— Но так уж и быть. Я сычик-эльф. Меня зовут Гильфи.
— Никогда не видел таких в Тито.
— Мы живём далеко отсюда, в высокогорном пустынном королевстве Кунир.
— А ты ещё вырастешь?
— Нет. Это мой настоящий размер.
Сорен удивлённо моргнул.
— Но ты такая маленькая... И у тебя уже почти все перья выросли.
— Вот именно. Самое обидное, что до моего первого полёта оставалась всего неделя, когда меня похитили.
— А сколько тебе ночей?
— Двадцать.
— Двадцать ночей?! — изумился Сорен. — И вы уже умеете летать в таком возрасте?
— Сычики-эльфы начинают летать примерно в двадцать семь или тридцать ночей.
— А шестьдесят шесть ночей, это много?
— Очень.
— Я сипуха. Мы начинаем летать только в шестьдесят шесть ночей. Но что случилось? Как тебя похитили?
Гильфи ответила не сразу.
Похоже, вспоминать об этом ей было нелегко.
Наконец она тихо спросила:
— Что родители всегда запрещали тебе делать?
— Летать раньше времени?
— Вот именно. Я не послушалась. Попыталась взлететь... и упала.
— Но ведь ты сама сказала, что до полёта оставалась всего неделя!
Сорен, конечно, не очень представлял, сколько это, неделя. Да и двадцать семь ночей тоже. Но одно он понимал точно: это всё равно гораздо меньше шестидесяти шести.
Гильфи грустно улыбнулась.
— Перья у меня росли куда быстрее, чем терпение.
Она ненадолго замолчала.
— А ты? Наверное, тоже решил попробовать?
— Нет... Честное слово, я и сам не понимаю, как это случилось. Я просто... выпал из дупла.
Но едва Сорен произнёс эти слова, как внутри всё неприятно сжалось.
Нет...
Он почти знал.
Почти вспомнил.
Ответ был совсем рядом, но всё ещё ускользал от него.
И вместе с этим ощущением где-то глубоко внутри медленно поднимались страх... и жгучий стыд.
В самой глубине мускульного желудка шевельнулось что-то тяжёлое и страшное. Наверное, это и называется «чувствовать нутром».