Совы всё круче закладывали виражи, стремительно снижаясь.
Сорен моргнул и посмотрел вниз.
Ни деревьев.
Ни ручьёв.
Ни лугов.
Вместо них повсюду торчали исполинские каменные шпили. Между ними змеились глубокие расщелины и изломанные каньоны.
Это не Тито.
Только эта мысль и билась у него в голове.
Всё ниже...
Ниже...
Круги становились всё теснее, пока наконец совы не опустились на каменистое дно узкого глубокого каньона.
Сорен поднял голову.
Небо, из которого они только что спустились, всё ещё было видно, но теперь казалось невероятно далёким.
Где-то высоко над каньоном завывал ветер. Его пронзительный свист эхом разносился между суровыми каменными стенами.
И вдруг сквозь этот вой прорезался другой голос.
Гораздо громче.
Гораздо резче.
— Добро пожаловать, совята. Добро пожаловать в Академию Святого Эголиуса.
Небольшая пауза.
— Отныне это ваш новый дом.
Голос эхом прокатился по ущелью.
— Именно здесь вы обретёте Истину... и Предназначение.
Она выдержала ещё одну паузу.
— Таков наш девиз:
«Познай Истину — и найдёшь своё Предназначение».
Перед пленниками на каменном выступе возвышалась огромная, потрёпанная жизнью виргинская филинья сова.
Она обвела совят тяжёлым взглядом своих жёлтых глаз.
Перьевые «ушки» над глазами угрожающе приподнялись.
На левом крыле часть плечевых перьев расходилась в стороны, открывая безобразный клочок голой кожи, пересечённый длинным рваным белым шрамом.
Филинья сова сидела на выступе скалы, нависавшем над гранитным ущельем, куда их привезли.
— Меня зовут Скенч. Я аблах-генерал Академии Святого Эголиуса.
Она произнесла это так, словно самого её имени было достаточно, чтобы внушить страх.
— Моя обязанность — научить вас Истине.
Её жёлтые глаза медленно скользнули по каждому из пленников.
— Здесь не принято задавать вопросы.
Она слегка наклонила голову.
— Мы считаем, что вопросы слишком часто отвлекают от Истины.
Сорен растерянно моргнул.
Это звучало очень странно.
С самого рождения он постоянно о чём-нибудь спрашивал.
Едва вылупившись из яйца, он уже засыпал родителей вопросами.
Скенч, аблах-генерал Академии, продолжила свою речь:
— Теперь вы сироты.
Эти слова словно ударили Сорена.
Сирота?
Да какой же он сирота!
У него есть мама и папа. Пусть сейчас их нет рядом, но они живы. Они где-то там... ищут его.
Ведь сиротами становятся только тогда, когда родители погибают.
Как смеет эта Скенч, этот аблах-бла-бла-генерал, как она там себя назвала, утверждать, будто он сирота?
— Мы спасли вас. Именно здесь, в Академии Святого Эголиуса, вы получите всё необходимое, чтобы стать скромными и смиренными слугами Высшего Блага.
Сорен едва не задохнулся от возмущения.
Спасли?
Да его вовсе не спасли!
Его похитили.
Если бы они действительно хотели помочь, то просто отнесли бы его обратно, в родное дупло, к семье.
И вообще...
Что ещё за Высшее Благо?
— Служить Высшему Благу можно по-разному, — невозмутимо продолжала Скенч. — Наша задача — понять, какой путь подходит каждому из вас, и раскрыть ваши особые способности.
Она медленно прищурилась.
Теперь её жёлтые глаза превратились в узкие янтарные щёлки.
— Я уверена, что в каждом из вас скрыто нечто особенное.
И в этот самый миг со всех сторон раздался дружный хор совиных голосов.
Они снова запели.
Чтобы дар свой обрести,
Смиренно должен жизнь пройти.
Высшему Благу служи всегда,
Не спрашивай, а повинуйся.
Такова благодать Святого Эголиуса.
Когда последние слова гимна стихли, Скенч, аблах-генерал Академии, бесшумно слетела со своего каменного выступа.
Она медленно обвела совят тяжёлым взглядом.
— Перед вами открывается удивительное путешествие, маленькие сироты.
Она сделала несколько шагов вперёд.
— Сейчас вас разведут по одному из четырёх глауцидиумов.
Сорен никогда раньше не слышал этого слова.
— Там с каждым из вас произойдут две вещи. Во-первых, вы получите свой номер. Во-вторых, вам преподадут первый урок правильного сна и посвятят в Марш Сна.
Она выдержала короткую паузу.
— Это ваши первые шаги к Церемонии Особенности.
Сорен окончательно растерялся.
О чём вообще говорит эта сова?
Что ещё за номер?
Что такое глауцидиум?
И с каких это пор сов нужно учить... спать?
И что вообще означает Марш Сна?
К тому же сейчас была ночь.
Какая сова спит ночью?
Но как следует обдумать всё это он не успел.
Кто-то мягко подтолкнул его вперёд, направляя в строй.
Сорен заметил, что его поставили в другую колонну, отдельно от маленькой Гильфи.
Он резко повернул голову почти назад, пытаясь отыскать её взглядом.
Вот она.
Сорен приподнял своё ещё совсем короткое крыло, собираясь помахать ей.
Но Гильфи его не заметила.
Она молча шагала вперёд, не сводя глаз с дороги.
Колонна, в которой оказался Сорен, медленно петляла между бесчисленными ущельями.
Казалось, сама скала превратилась в огромный лабиринт. Узкие проходы, расселины, глубокие каньоны и каменные выступы переплетались так причудливо, что Сорен уже не понимал, откуда они пришли и куда идут. Академия Святого Эголиуса для осиротевших совят больше походила на каменную западню, чем на школу.
Его не покидало тревожное чувство.
Он, наверное, больше никогда не увидит маленькую Гильфи.
И эта мысль была ещё не самой страшной.
Куда сильнее пугало другое.
Даже если каким-то чудом удастся сбежать, разве здесь вообще можно найти дорогу обратно?
Назад, в Королевство Тито...
Туда, где шумят огромные ели, журчат прозрачные ручьи и пахнет родным лесом.
Наконец колонна остановилась.
Совят привели в круглую каменную яму.
Навстречу им, слегка переваливаясь с лапы на лапу, подошла белая сова с необычайно густым оперением. Её мягкие жёлтые глаза светились почти ласково.
— Меня зовут Финни. Я ваша хранительница ямы.
Она тихонько хихикнула.
— Хотя некоторые называют меня своим ангелом-хранителем Ямы.
Сова одарила совят такой доброй улыбкой, что у Сорена по спине почему-то пробежал холодок.
— Мне будет очень приятно, если вы станете звать меня тётушка Финни.
Тётушка?
Сорен недоумённо моргнул.
С какой стати мне называть её тётушкой?
Но он вовремя вспомнил.
Вопросы здесь не приветствуются.
— Разумеется, обращаться к вам я буду только по вашим номерам, которые вы получите уже совсем скоро, — продолжила Финни.
— Ой, как здорово! — радостно пискнула маленькая пятнистая неясыть рядом с Сореном и даже подпрыгнула от восторга.
На этот раз Сорен вспомнил о запрете слишком поздно.
— А зачем номер? Почему не имя?
— Меня зовут Гортензия, — едва слышно прошептала пятнистая неясыть. — И, поверь, тебе это имя тоже вряд ли понравилось бы... А теперь тсс! Помни, никаких вопросов.
Финни словно ничего не услышала.
— Если вы будете послушными, смиренными совятами, усвоите уроки покорности и смирения, то однажды заслужите Ранг Особенности.
Она улыбнулась ещё шире.
— И тогда получите своё истинное имя.
Но моё истинное имя уже есть.
Я — Сорен.
Его дали мне мама и папа.
Эти слова гулко отдавались у него в голове.
Даже мускульный желудок тревожно сжался, словно протестуя против услышанного.
— А теперь стройтесь для Церемонии Номеров, — бодро объявила Финни. — И, между прочим, для вас у меня припасено небольшое... очень аппетитное угощение.
Сорен наблюдал, как белая сова, которую Гортензия успела назвать полярной совой, а все вокруг звали то тётушкой Финни, то просто Финни, подходила к каждому совёнку по очереди.
Она клала перед ним кусочек мышиного мяса, тщательно очищенного от шерсти, а затем ласково произносила:
— Ну вот, теперь ты 12-6. Какой чудесный номер, дорогуша!
Каждый номер, по словам Финни, непременно оказывался либо «замечательным», либо «прелестным», либо «просто восхитительным».
Она заботливо наклоняла голову, дружески похлопывала только что «пронумерованного» совёнка по плечу, отпускала какую-нибудь безобидную шутку и всё время приветливо улыбалась.
Постепенно Сорен начал думать, что, возможно, всё не так уж страшно.
Он даже поймал себя на мысли, что очень надеется: у Гильфи тоже такая же добрая хранительница.
И тут рядом с Финни бесшумно опустилась та самая огромная сова с длинными пучками перьев над глазами.
Та самая, что похитила его.
Та самая, что назвала его дураком.
По мускульному желудку Сорена словно пробежал ледяной холод.
Сова пристально посмотрела прямо на него, затем наклонилась к Финни и что-то тихо прошептала ей на ухо.
Финни едва заметно кивнула.
Потом спокойно взглянула на Сорена.
Они говорят обо мне.
Сомнений не было.
До его очереди оставалось всего четыре совёнка.
Лапы вдруг стали тяжёлыми, словно налились свинцом.
Каждый шаг по холодному камню давался всё труднее.
Наконец настала его очередь.
— Здравствуй, мой хороший, — проворковала Финни, когда Сорен подошёл ближе. — А для тебя у меня приготовлен совершенно особенный номер.
Сорен молчал.
— Разве тебе не хочется узнать какой?
Это ловушка.
Здесь нельзя задавать вопросы.
Мне не положено спрашивать.
И именно это он тихо произнёс вслух:
— Мне... нельзя задавать вопросы.
Мягкий жёлтый свет её глаз словно окутал Сорена.
На мгновение он растерялся.
Финни наклонилась совсем близко и почти шёпотом сказала:
— Знаешь, дорогой... я не такая строгая, как некоторые.
Она заговорщически улыбнулась.
— Поэтому, если тебе очень-очень захочется что-нибудь спросить, спрашивай. Только совсем тихо, хорошо?
Она незаметно положила перед ним ещё один маленький кусочек мышиного мяса.
— Вот, это тебе. Просто небольшой подарок.
Затем вздохнула.
Казалось, вся её белоснежная мордочка озарилась тёплым жёлтым сиянием.
— А твой номер...
Она выдержала короткую паузу.
— 12-1.
— Мой самый любимый.
— Разве не восхитительно?
Финни снова ласково улыбнулась.
— Это очень особенный номер. И я уверена, что однажды ты откроешь в себе свою собственную... Особенность.
— Спасибо, — тихо сказал Сорен.
Он всё ещё не понимал, что происходит, но испытал огромное облегчение. Похоже, та страшная сова не сказала Финни о нём ничего плохого.
Финни снова тихонько захихикала.
— Спасибо... кому? Видишь? Иногда и мне разрешается задавать вопросы.
— Спасибо... тётушка Финни?
Финни вновь слегка наклонилась к нему.
Жёлтый свет её глаз на мгновение стал каким-то жёстче.
— Ещё раз, — почти шёпотом произнесла она. — Ещё раз... И смотри мне прямо в глаза.
Сорен поднял взгляд.
Жёлтое сияние её глаз словно затягивало.
— Спасибо... тётушка.
— Вот так, дорогой. — Финни довольно улыбнулась. — Я ведь просто старая наседка. Мне очень нравится, когда меня называют тётушкой.
Сорен понятия не имел, что означает слово «наседка», но решил не спрашивать.
Он подобрал свой кусочек мышиного мяса и последовал за совёнком, который шёл впереди.
Двое крупных, потрёпанных бурых сов молча сопровождали всю группу.
Вскоре они вошли в глауцидиум.
Это был глубокий каменный колодец с отвесными стенами.
Весь его пол был устлан спящими совятами.
Лунный свет свободно падал сверху, серебря их ещё пушистые перья.
— В строй! Живо, вы двое! — рявкнул сверху чей-то резкий голос, донёсшийся из узкой расщелины в скале.
— Ты!
Перед Сореном неожиданно возникла полная сова.
Сердце радостно встрепенулось.
Это была сипуха.
Совсем как он.
Белый лицевой диск в форме сердца.
Тёмные, почти чёрные глаза.
Совсем как у мамы...
Совсем как у папы...
Но уже в следующую секунду эта радость исчезла.
Во взгляде совы не было ничего родного.
Только холод.
И что-то пугающе пустое.
— В последний ряд. И приготовься принять позу для сна.
Она говорила знакомым сипушьим, чуть хрипловатым голосом.
Таким же, каким разговаривали его родители.
Но впервые в жизни этот привычный голос не приносил Сорену ни капли утешения.
Затем вперёд вышли две совы, которые сопровождали новоприбывших сирот.
Это были ушастые совы. Над их глазами торчали длинные пучки перьев, которые время от времени едва заметно подрагивали.
От одного их вида Сорену становилось не по себе.
Они говорили по очереди.
Короткими, низкими, гулкими выкриками.
Каждое слово отдавалось в груди Сорена тяжёлой вибрацией.
Даже резкий голос Скенч звучал не так страшно.
Эти же голоса будто проникали глубоко внутрь, сжимая сердце и заставляя его тревожно биться.
— Я Джатт, — произнёс первый. — Когда-то и я был всего лишь номером. Но заслужил своё настоящее имя.
— По... — невольно начал Сорен.
И тут же осёкся.
— Я вижу, у номера 12-1 на клюве уже вертится вопрос!
Голос Джатта тяжёлой волной прокатился по каменному ущелью.
У Сорена перехватило дыхание.
Казалось, сердце вот-вот выскочит из груди.
— Так вот, слушай очень внимательно.
Каждое слово звучало всё тяжелее.
— В Академии Святого Эголиуса запрещено произносить слова, с которых начинаются вопросы.
Он сделал короткую паузу.
— "Почему". "Зачем". "Как". "Кто". "Что". Все эти слова рождают сомнения.
Джатт медленно прошёлся взглядом по притихшим совятам.
— Вопросы тешат воображение... но морят голодом истинные совиные качества: стойкость, терпение, смирение и самоотречение.
Его голос становился всё глубже.
— Мы здесь не для того, чтобы потакать вашей праздной любознательности. Не для того, чтобы позволить вам утопать в бесконечных вопросах.
Он презрительно скривил клюв.
— Вопросительные слова - грязные слова.
Повисла тяжёлая тишина.
— Скверные слова.
Ещё одна пауза.
— И за них вас ждёт самое суровое наказание, какое только есть в нашем распоряжении.
Джатт медленно моргнул.
Затем перевёл взгляд на крылья Сорена.
— Мы здесь для того, чтобы сделать из вас настоящих сов.
Его голос вдруг стал почти спокойным.
— И однажды вы сами поблагодарите нас за это.
Сорену казалось, что ещё немного, и он потеряет сознание от страха.
Эти совы были совсем не похожи на Финни.
На тётушку Финни, поспешно поправил он себя.
Джатт вновь заговорил своим обычным гулким голосом:
— А теперь к вам обратится мой брат.
Раздался почти такой же голос.
Словно говорил всё тот же Джатт.
— Я Джутт. Когда-то я тоже был всего лишь номером. Но заслужил своё настоящее имя.
Он медленно обвёл совят взглядом.
— Сейчас вы уже стоите в позе сна. Спина прямая. Голова поднята. Клюв обращён к луне.
Он слегка расправил крылья.
— Посмотрите вокруг. В этом глауцидиуме спят сотни совят. Все они научились спать именно так.
Небольшая пауза.
— И вы тоже научитесь.
Сорен быстро огляделся, отчаянно пытаясь отыскать Гильфи.
Но увидел лишь Гортензию... вернее, номер 12-8.
Она стояла совершенно неподвижно.
Голова была высоко поднята.
Клюв устремлён к луне.
По тому, как неподвижно она застыла, Сорен понял, что она крепко спит.
И это под ярким светом полной луны.
Неподалёку он заметил каменную арку, ведущую, как ему показалось, в другой глауцидиум.
По ней размеренным строем двигалась длинная колонна сов.
Их клювы беззвучно открывались и закрывались.
Они явно что-то говорили...
Но до Сорена не доносилось ни единого звука.
Снова заговорил Джатт.
— Строжайше запрещается спать, спрятав голову под крыло...
Он сделал шаг вперёд.
— ...или опустив её к груди...
Ещё один шаг.
— ...или так, как привыкли спать многие молодые совята, слегка повернув голову набок и положив её на спину.
У Сорена внутри всё похолодело.
Именно так они с братцем Клуддом и Эглантиной спали дома.
Он даже представить себе не мог, чтобы кто-то спал иначе.
Джатт продолжил всё тем же тяжёлым голосом:
— Неправильная поза во сне также карается одним из самых суровых наказаний Академии.
Теперь слово взял Джутт.
— По глауцидиумам постоянно обходят надзиратели сна.
Он говорил спокойно.
Почти буднично.
— Они регулярно проверяют, правильно ли вы спите.
Теперь снова заговорил Джатт.
На протяжении всей речи братья ни разу не сбились, и Сорен подумал, что, видно, они не первый раз обращаются к новоприбывшим.
— Через равные промежутки времени вы будете слышать сигнал тревоги. Как только он прозвучит, все совята, находящиеся в глауцидиуме, обязаны немедленно начать Марш Сна.
Джатт умолк.
Его тут же сменил Джутт.
— Во время Марша Сна вы должны идти строем, снова и снова повторяя своё прежнее имя.
Он выдержал короткую паузу.
— Когда прозвучит второй сигнал, вы немедленно остановитесь там, где окажетесь. Затем один-единственный раз произнесёте свой номер...
Он сделал ударение на последних словах.
— И только один раз.
— После чего вновь примете позу сна.
В следующую секунду оба брата одновременно произнесли низким, тяжёлым голосом, от которого по всему глауцидиуму словно прокатилась дрожь:
— Спать!
Сорен честно пытался уснуть.
Правда пытался.
Может быть, Финни... тётушка Финни... поверит, что он действительно старался.
Но где-то глубоко в мускульном желудке не давало покоя странное, едва заметное чувство.
Совсем лёгкий укол.
Он никак не позволял уснуть.
Казалось, лунный свет, заливавший почти половину глауцидиума, превратился в тонкую серебряную иглу.
Она пронзала голову Сорена...
И уходила прямо в его мускульный желудок.
Наверное, у него такой же чувствительный желудок, как у папы.
Только сейчас он ощущал вовсе не вкус сладкой луговой травы, которой питалась мышь.
Он чувствовал...
Страх.
Сорен не знал, сколько прошло времени, прежде чем раздался первый сигнал.
Но вскоре настал его первый Марш Сна.
Повторяя снова и снова своё имя:
— Сорен... Сорен... Сорен...
Он вместе с остальными совятами двинулся вперёд и вскоре оказался под каменной аркой.
— Ах...
С его клюва невольно сорвался тихий вздох.
Серебряная игла словно исчезла.
Давление в голове пропало.
Мускульный желудок наконец успокоился.
А сам Сорен неожиданно почувствовал необычайную бодрость.
Именно такой, наверное, и должна чувствовать себя сова ночью.
Он быстро огляделся.
Рядом шагала маленькая пятнистая неясыть.
Гортензия.
— Гортензия? — тихо позвал Сорен.
Она посмотрела на него пустым, отсутствующим взглядом.
И вдруг начала переступать лапами на месте, словно собиралась идти дальше.
Сверху бесшумно спикировал один из надзирателей сна.
— Чего это ты маршируешь на месте, 12-8? Прими позу сна!
Гортензия мгновенно замерла.
Подняла голову.
Слегка запрокинула клюв.
Но под каменной аркой лунный свет уже не достигал её.
Не сводя глаз с Гортензии, Сорен осторожно скосил взгляд.
Странно...
На номер она откликнулась сразу.
А своё прежнее имя словно вовсе не услышала.
Только лапы сами собой начали двигаться.
Сорен по-прежнему не мог уснуть в этой непривычной позе.
Он осторожно повернул голову, пытаясь разглядеть, что находится по другую сторону арки.
И вдруг...
Гильфи!
Он успел заметить её всего на одно мгновение.
Слишком поздно.
Пронзительный визг второго сигнала разорвал тишину.
Не успел Сорен опомниться, как поток совят уже подхватил его.
Тысячи сов одновременно двинулись вперёд.
И почти сразу глауцидиум наполнился странным, неразборчивым гулом.
Каждая сова снова и снова повторяла своё прежнее имя.
И все эти голоса сливались в один бесконечный, тревожный шёпот.
Постепенно Сорен понял, что во время Марша Сна совята движутся вслед за луной, словно сопровождая её путь над глауцидиумом.
Но сов здесь было слишком много.
Лунного света на всех одновременно не хватало.
Поэтому часть колонны на некоторое время оказывалась под каменной аркой, в её густой тени.
Значит...
Если в прошлый раз они с Гильфи одновременно оказались возле арки, то, возможно, это случится снова.
Сорен твёрдо решил, что в следующий раз обязательно проберётся к ней поближе.
Но ждать придётся ещё долго.
Ещё три Марша Сна.
Ещё три раза идти под луной, бесконечно повторяя своё имя.
Ещё три раза терпеть эту мучительную боль, которая отзывалась глубоко в мускульном желудке.
— 12-1! Клюв выше!
Перед ним внезапно возник надзиратель сна.
В следующее мгновение Сорен почувствовал резкий удар по голове.
Рядом по-прежнему стояла Гортензия.
Она едва слышно бормотала во сне:
— 12-8... Какое чудесное имя... 12-8... Самое лучшее имя... Я так люблю двойки... четвёрки... восьмёрки... Они такие... красивые...
— Гортензия... — тихонько позвал Сорен.
Лапы маленькой пятнистой неясыти чуть заметно дрогнули.
И всё.
— Горт... Горти...
Никакого ответа.
Казалось, она провалилась в сон без единого сновидения.
Наконец колонна снова подошла к каменной арке.
Едва оказавшись под её сводом, Сорен поспешил перейти на другую сторону, туда, где находился соседний глауцидиум.
В этот самый момент надзиратели сна скомандовали:
— Спать!
И вдруг...
Перед ним появилась Гильфи.
Крошечный сычик-эльф резко повернула голову к Сорену.
Её голос был едва слышен.
— Они ослепляют нас луной, — прошептала она.