Цех просыпался раньше людей. Задолго до того, как сирена вырывала из снов рабочих бараков, в его недрах уже гудели исполинские холодильные установки, гоняя по трубам фреон. Этот гул был настолько вездесущим, что Георг давно перестал его замечать, но сегодня, в сером рассветном полумраке, он снова резанул слух. Казалось, это стонет само пространство, сжимаясь вокруг бесконечных рядов чанов из нержавеющей стали.
Георг лежал на верхней полке двухъярусной койки и смотрел в потолок, покрытый паутиной трещин. До подъема оставалось минут десять, не больше. Он всегда просыпался загодя — привычка, въевшаяся в подкорку за пять лет на фронте, а теперь нашедшая применение здесь. Он прислушался к дыханию внизу. Алекс спал, уткнувшись лицом в подушку, свесив почти до самого пола длинную, жилистую руку с татуировкой штопора на запястье. Штопор — дурацкая, бессмысленная наколка, сделанная еще в юности, когда они оба верили, что жизнь будет чередой веселых пирушек, а не бесконечной переработкой отходов.
Георг бесшумно спустился, стараясь не скрипеть старым остовом кровати. Сунул ноги в деревянные сабо, обитые изнутри истертым войлоком. В бараке было зябко, пар изо рта шел едва заметной струйкой. Он натянул серую робу, пропахшую химией так, что этот запах, казалось, въелся в поры навсегда. Никакие бани, никакое хозяйственное мыло не могли его вытравить. Запах состоял из трех основных нот: сладковато-приторной гнили органики, едкой горечи технической смолы и глухого, тяжелого духа грязного машинного масла. Этот букет стал их личными духами.
— Вставай, алхимик, — Георг легонько пнул ножку кровати. — Смола стынет.
Алекс заворочался, издал протяжный стон, похожий на звук неисправной лебедки, и резко сел. Его светлые, почти белесые волосы торчали в разные стороны, делая его похожим на испуганного одуванчика.
— Сволочь ты, Георг, — беззлобно пробормотал он, протирая глаза. — Мне снилось, что мы на море. Настоящем море, синем, а не на этой коричневой жиже из отстойников. Там были волны, и девушки в легких платьях. А ты меня выдернул обратно в дерьмо.
— В дерьме мы живем, дружище. А смола — это наше искупление, — Георг криво усмехнулся и бросил ему робу. — Одевайся. Мастер Томас сегодня злой, как цепной пес. Утром пришла разнарядка на повышение нормы. Фронт требует мяса.
Слово «мясо» в их устах давно утратило связь с чем-то съедобным. Это был технический термин. Продукт. Конечный результат их труда. Серо-бурые, спрессованные брикеты, завернутые в вощеную бумагу, на которой красовался штамп «Пищевой паек № 4. Срок годности — 36 месяцев».
Путь до цеха занимал ровно семь минут. Дорожка из бетонных плит вилась между горами промышленного мусора и штабелями сырья, накрытого брезентом. Моросил мелкий, противный дождь, превращавший угольную пыль под ногами в черную кашу. Алекс шел чуть позади, засунув руки в карманы. Он постоянно спотыкался на стыках плит, потому что никогда не смотрел под ноги — его взгляд всегда был устремлен куда-то вверх, словно он пытался разглядеть небо за толстым слоем вездесущей гари.
— Знаешь, о чем я думал ночью? — спросил Алекс, перепрыгивая через лужу с радужными разводами мазута.
— О девушках в легких платьях? — хмыкнул Георг.
— Нет. О сути нашего ремесла. Вот смотри. Мы берем то, что цивилизация выбросила на свалку. Остатки пищи из офицерских столовых, засохший хлеб, жилы, кости, которые никто не стал бы грызть. Мы берем смолу — да, обычную каменноугольную смолу, которой впору асфальт заливать, но с добавлением катализаторов. Мы берем грязь, Георг! Ты понимаешь? Буквально — фильтруем сточные воды, вылавливаем оттуда органику, жировые сгустки. И из всего этого дерьма мы создаем калории.
— И к чему ты ведешь? — Георг остановился перед тяжелой металлической дверью с облупившейся надписью «Цех № 9. Санитарный контроль».
— К тому, что мы — боги, — совершенно серьезно сказал Алекс. — Только боги наоборот. Мы творим жизнь из смерти и отбросов. Знаешь, как в древности алхимики искали философский камень, чтобы превращать свинец в золото? А мы превращаем дерьмо в плоть солдат. Это же чудо. Жуткое, вонючее, индустриальное чудо.
Георг ничего не ответил. Он толкнул дверь, и на них обрушился звук. Если снаружи цех гудел басовито и сдержанно, то внутри царила настоящая какофония. Визжали шнеки дробилок, перемалывающих костную муку. Ритмично чавкали вакуумные насосы, перегоняя белковую суспензию из чана в чан. Шипел пар в трубах стерилизаторов. Все это сливалось в единый индустриальный рев, из-за которого говорить приходилось на повышенных тонах или знаками.
Их рабочее место располагалось на втором ярусе, вдоль галереи, опоясывающей главный смеситель. Это был колоссальный агрегат — открытая воронка диаметром метров пять, в которой вращались массивные лопасти, напоминающие весла галеры. Сырье в него подавалось по конвейерам сверху, а снизу, по системе труб, впрыскивалось связующее — та самая техническая смола, очищенная и обработанная гидролизными спиртами. Задача Георга состояла в том, чтобы следить за консистенцией. Слишком жидкая — пайки будут разваливаться, как перепревший торф. Слишком густая — смеситель заклинит, и тогда придет мастер Томас с ломиком и матом. Алекс отвечал за подачу смолы. Он колдовал у щита управления, где десятки манометров дрожали стрелками в запретных красных зонах.
Георг подошел к ограждению галереи и заглянул в чрево смесителя. Сегодня там бурлила особо омерзительная субстанция — партия шла с добавлением так называемого «рециклинга с поля боя». Проще говоря, состриженные волосы и отходы кожи из госпиталей. Масса имела странный, буро-зеленый оттенок, и на ее поверхности лопались огромные пузыри, выбрасывая в воздух клочья пара.
— Георг! — рявкнул мастер Томас, появляясь из-за колонны. Он был квадратным человеком с красным лицом и вечно прищуренными, слезящимися от химии глазами. — Какого черта ты стоишь? Видишь индекс вязкости? Упал ниже семидесяти! Добавь стабилизатор.
Георг молча кивнул, повернулся к пульту и начал крутить штурвал задвижки. Тут работа любила точность. Четверть оборота вправо — и в смеситель потекла густая, как мед, эмульсия молочного цвета. Это был стабилизатор — хитрый состав на основе альгинатов и окисленных жиров. Воняло от него прелыми водорослями и чем-то неуловимо трупным.
— Давай, родимая, размешивайся, — прошептал Георг, глядя, как лопасти подхватывают новую порцию химии и вбивают ее в булькающую жижу.
Алекс тем временем ловко орудовал у своего щита. Движения его длинных пальцев были быстры и точны, как у пианиста. Смола — капризная дама. Чуть перегрел — свернется в нерастворимые комки. Недогрел — не свяжет частицы, и на выходе получится крошево, которое забракует ОТК. Алекс вел процесс на грани фола, постоянно балансируя между температурой плавления и началом полимеризации.
— Двести двенадцать градусов! — крикнул он, не оборачиваясь. — Давление три и семь десятых. Георг, держи вязкость по нижней границе, иначе трубы засмолит к чертям собачьим.
— Держу, — коротко бросил Георг.
Они работали слаженно, без лишних слов. За шесть лет в этом аду они научились понимать друг друга по движению бровей. Когда Алекс чуть дергал головой влево, Георг знал — пора увеличить подачу сухого концентрата. Когда Георг хмурился и тер переносицу, Алекс сбрасывал давление на одну десятую, чтобы выровнять температурную полку. Мастер Томас, постояв еще пару минут и не найдя к чему придраться, удалился в свою стеклянную конторку, где его уже ждал термос с бурдой, которую здесь называли кофе.
К середине смены воздух в цехе сгустился до состояния киселя. Респираторы, которые они носили, спасали только от крупной пыли, но не от едкой взвеси смоляных паров. Георг чувствовал, как начинает болеть горло, а на языке оседает мерзкий сладковатый налет, который не брала даже махорка. Он обернулся к Алексу и увидел, что тот сидит прямо на станине своего пульта, вытянув ноги.
— Технологический перерыв, — объявил Алекс, хотя никакого перерыва официально не было. Просто процесс вошел в стадию гомогенизации, и в ближайшие пятнадцать минут лезть в него было нельзя. — Пойдем, покурим в «предбанник».
«Предбанником» они называли тупик за распределительным щитом, где проходили трубы горячего водоснабжения. Там было тепло, почти уютно, и гул машин превращался в отстраненный белый шум, позволявший разговаривать нормальным голосом.
Они уселись на перевернутые ящики из-под коагулянта. Георг достал кисет с самосадом, скрутил две цигарки. Одну протянул другу. Закурили. Сизый дым смешался с паром от труб, создавая иллюзию тумана на болоте.
— Я вчера письмо получил, — сказал Алекс, глядя в одну точку перед собой. — От Марты.
Георг нахмурился. Марта была женой Алекса. Вернее, вдовой при живом муже. Когда началась мобилизация, Алекс не попал на фронт из-за врожденного порока сердца. Его отправили сюда, в тыловой промышленный комплекс, приравненный к военному заводу. Марта осталась в городе, который через два месяца попал под ковровые бомбардировки. С тех пор от нее не было вестей. Почти два года. Алекс писал запросы, обивал пороги бесчисленных бюро по розыску, но получал лишь стандартные отписки. И вот — письмо.
— Она жива? — спросил Георг, чувствуя, как защемило в груди.
— Жива, — Алекс затянулся так глубоко, что щеки ввалились. — Она в северном секторе. Работает на прядильной фабрике. Шьет шинели. Знаешь, что она мне написала? «Милый, я так рада, что ты в безопасности. Мне выдают рабочую карточку на четыреста граммов хлеба. Здесь почти нет бомбежек. Пожалуйста, береги себя».
Алекс замолчал. Он вертел цигарку в пальцах, и табак сыпался на бетонный пол.
— Ты радоваться должен, — тихо сказал Георг. — Жена нашлась. Живая, здоровая.
— Я и радуюсь, — ответил Алекс с какой-то непонятной, надрывной интонацией. — Только вот понимаешь, какая штука... Она пишет: «Ты в безопасности». А я представил, как эти пайки, которые мы сегодня гоним, — он кивнул в сторону гудевшего смесителя, — попадают в окопы. Может, на Северный фронт. Может, в тот самый сектор, где Марта. И ест их какой-нибудь усатый сержант, у которого одна задача — не дать вражеским танкам прорваться к прядильной фабрике. Понимаешь, Георг? Мы кормим стену, которая защищает ее. Мы кормим войну.
Георг молчал. Он думал о том же самом, но никогда не облекал это в слова. Его жена и дочь погибли в первый год войны. Прямое попадание в эвакуационный эшелон. Он получил «похоронку» на розовой бумаге, когда стоял у этого же смесителя. Тогда он хотел броситься вниз, в эту воронку, где лопасти перемололи бы его кости в ту самую муку, которую они добавляли в пайки. Но Алекс удержал его. Просто схватил за плечи и держал молча, пока у Георга не кончились силы вырываться.
— Смола, грязь, отходы, — пробормотал Георг, туша окурок о подошву сабо. — Мы как те мифические существа, которые питаются падалью и этим очищают мир. Только мы не очищаем. Мы перерабатываем мертвечину, чтобы наделать новой мертвечины. Цикл дерьма в природе.
— Зато посмотри на это с другой стороны, — Алекс вдруг оживился, его глаза заблестели тем лихорадочным блеском, который обычно предвещал одну из его безумных теорий. — Мы — первые. Понимаешь? Через сто лет не будет ферм. Не будет полей. Войны сожрут всю пахотную землю. И тогда все будут питаться так. Переработка органических отходов. Техническая плоть. Мы — первопроходцы новой эры питания. Пусть над нами смеются те, кто ест натуральные бифштексы из офицерских столовых. Их время уходит. Наше время — время перегноя и химии — настает.
— Поэт ты гребаный, — усмехнулся Георг, но в его голосе не было злобы, только усталая нежность. — Везде поэзию найдешь.
В этот момент ожил сигнальный ревун. Протяжный, воющий звук, перекрывший даже гул машин. Алекс соскочил с ящика.
— Всё, по коням. Смола подошла. Сейчас пойдет формовка.
Они вернулись на галерею. Смеситель внизу перестал вращаться. Теперь его содержимое представляло собой однородную, пластичную массу, напоминающую серую оконную замазку, только более волокнистую. По команде из будки мастера Томаса открылся нижний затвор, и масса начала вытекать в приемный бункер экструдера. Тяжелые поршни с чмокающим звуком продавливали «тесто» через фильеры, придавая ему форму длинных колбасок.
Георг спустился вниз, к транспортерной ленте, где уже стояли двое подсобников с широкими ножами. Их задачей было нарезать «колбаски» на порционные куски, пока масса не застыла окончательно. Как только смола остывала ниже ста градусов, она становилась твердой, как камень, и резать ее можно было только пилой. Поэтому работать приходилось в темпе, в густом пару, от которого пот заливал глаза.
— Подавай! — крикнул один из подсобников, парень по имени Ян, еще совсем молодой, но уже с печатью безнадежности на лице.
Георг встал у ножа и принялся ритмично опускать рычаг. Вж-жик — и кусок шлепался на ленту. Вж-жик — следующий. Монотонная работа успокаивала, выключала мозг. Георг представлял себе не солдат в окопах, а просто геометрические формы — цилиндры, которые нужно разделить на равные отрезки.
Алекс следил за процессом сверху, регулируя давление в экструдере. Если поршень пойдет слишком быстро — кишки на транспортере начнут рваться. Слишком медленно — упадет производительность, и мастер Томас начнет метать молнии.
Два часа прошли как один миг. Когда прозвучал сигнал на обед, Георг с трудом разогнул спину. Позвонки хрустнули, как сухие сучья. Руки гудели от напряжения. В цехе наступила относительная тишина — машины перевели на холостой ход, рабочие потянулись к выходу.
Но Георг и Алекс не пошли в общую столовую. У них было свое место — на крыше цеха, куда вела узкая железная лестница. Мастер знал об этом, но молчал, потому что эти двое давали двойную норму. Они взяли свои пайки — те самые, только не четвертой категории, а более сносной, первой, без смоляной эмульсии, а с добавлением настоящей соевой муки — и поднялись наверх.
Крыша была плоской, покрытой рубероидом. С нее открывался вид на весь промышленный комплекс. Трубы, эстакады, газгольдеры, горы угля и шлака. Где-то далеко на горизонте, если смотреть в просвет между двумя градирнями, можно было разглядеть бледную полоску леса. Лес был серым — все листья объели гусеницы, а стволы обглодала химия, выпадавшая с кислотными дождями. Но все равно это был лес, а не металл.
— Держи, — Алекс разломил свой брикет пополам и протянул половину Георгу. — Добавки сегодня не дали, так что жри.
Они ели молча. Пайки были сухими и пресными. Чтобы их проглотить, требовалось запивать большим количеством теплой воды из фляги. Вкус у них был никакой, просто наполнитель для желудка.
— Как думаешь, сколько нам еще здесь вкалывать? — спросил Георг.
— Пока война не кончится, — ответил Алекс, вытирая губы рукавом. — А потом... Потом мы никому не будем нужны. Кому нужны специалисты по переработке смолы и отбросов в мирное время?
— Можно будет на гражданку перевести технологию, — усмехнулся Георг. — Откроем колбасный цех.
— Точно. И на витрине будет висеть табличка: «Изготовлено из лучших очистков с офицерских кухонь». Очередь будет до самого горизонта.
Они оба засмеялись. Смех получился глухим и быстро утонул в гуле вентиляции.
После обеда смена пошла тяжелее. Пришла новая партия сырья — на этот раз технический альбумин из кожевенных отходов и что-то, что в накладных значилось как «животный жир, сборный, технический, со следами органических загрязнений». Жир вонял так, что даже видавшие виды подсобники блевали в углу. Смола в этой партии использовалась низкокачественная, с большим содержанием фенолов. У Георга уже через полчаса начала кружиться голова, а перед глазами плыли оранжевые круги.
— Дыши глубже и реже, — сказал ему Алекс, спустившись вниз. На верхотуре у пульта было чуть легче. — Давай я тебя подменю у ножа.
— Сам справлюсь, — упрямо мотнул головой Георг.
— Я сказал — подменю, — в голосе Алекса прорезалась сталь. — Ты сейчас в обморок грохнешься и свалишься в смеситель. А мне потом твою тушу из пайков выковыривать. Оно мне надо?
Он буквально оттолкнул Георга от ножа. Тот не сопротивлялся. Прислонился спиной к ржавой балке и закрыл глаза. В голове шумело море. То самое, синее, из сна Алекса. Он представил себе волны, которые накатывают на берег из чистого, без примеси мазута, песка. Представил, как они с Алексом сидят в плетеных креслах под полосатым тентом, пьют что-то холодное и искристое. И им не нужно никуда спешить, не нужно прислушиваться к вою сирены и следить за стрелкой манометра.
— Георг! — голос Алекса выдернул его из забытья. — Смотри!
Георг открыл глаза и увидел, что к их посту быстрым шагом идет не только мастер Томас, но и какой-то незнакомый человек в длинном кожаном пальто и с планшетом в руке. Комиссия. Опять. Значит, будут новые нормативы, новые ужесточения, новые вопли про «качество продукции для фронта».
— Начинается цирк, — прошептал Алекс, утирая пот со лба. — Держись, дружище.
Незнакомец подошел к конвейеру, брезгливо поморщился, оглядел серую массу, выползающую из фильеры, и что-то записал в планшете. Томас стоял рядом навытяжку, его красное лицо приобрело свекольный оттенок. Было видно, что он страшно нервничает.
— Вязкость, температура, процент связующего? — отрывисто спросил человек в пальто.
Алекс начал бойко рапортовать цифры. Он всегда умел говорить с начальством так, что даже откровенный брак в его устах звучал как достижение инженерной мысли.
Георг же смотрел не на комиссию, а на свои руки. Под ногтями была черная кайма из застывшей смолы. Ладони огрубели, покрылись трещинами, в которые въелась грязь, которую не отмыть уже никогда. Он сжал их в кулаки и снова поднял глаза на смеситель.
Машина вращалась. Лопасти месили смерть и жизнь в единую, неразделимую массу. Грязный пар поднимался к потолку, оседал каплями на ржавых фермах и падал обратно тяжелыми, маслянистыми слезами.
«Интересно, — подумал Георг, провожая взглядом очередной готовый брикет, уезжающий по транспортеру в упаковочный цех. — Чье тело станет этим пайком? Кого накормит эта грязь? И главное — надолго ли хватит солдата, прежде чем он сам вернется сюда, в цех номер девять, уже в виде сырья?»
Вопрос повис в воздухе без ответа. Впрочем, как и всегда.
Сирена взвыла вновь, знаменуя начало вечерней смены. До конца их собственной оставалось еще три часа. Три часа ада, смолы, пара и грязи. Три часа, которые нужно было просто прожить.
— Георг, — позвал Алекс, когда комиссия отошла. — Я тут подумал...
— Что опять?
— Если мы выживем... Давай уедем на юг. Туда, где море. Ты и я. Купим старую лодку и будем ловить рыбу. Никакой химии. Никакой смолы. Только ветер и соль.
— Лодку? — Георг криво усмехнулся. — Ты хоть знаешь, с какой стороны за весло браться?
— Научусь. Мы же алхимики. Если мы можем из дерьма сделать еду, то уж грести как-нибудь осилим.
Георг ничего не ответил. Он просто хлопнул Алекса по плечу и пошел к своему посту. Внизу, в чреве машины, булькала новая порция смолы. Она была горячей, липкой и жадной. Она ждала добавки. Ждала грязи, костей и жил. Ждала новой плоти, чтобы превратить ее в бесконечное топливо войны.
Георг взялся за штурвал задвижки.
— Подача пошла! — крикнул он.
И цех снова взревел, принимая свою жертву.