Георг проснулся от того, что не мог дышать.
Он сел на койке, хватая ртом воздух, и первые несколько секунд не понимал, где находится. Барак тонул в сером предрассветном полумраке, и все было как обычно: храп рабочих, скрип половиц, далекий гул котельной. Но что-то давило на грудь — не физически, а глубже, словно сам воздух сгустился и стал вязким, как та смола, которую они заливали в смеситель. Фронтовики называли это «окопным чувством» — когда еще ничего не случилось, но твоя кровь уже знает: случится. Обязательно. Скоро.
Он спустил ноги с койки и только теперь заметил, что правая ладонь сжата в кулак. Он разжал пальцы — на ладони отпечатались глубокие следы от ногтей. Оказывается, он сжимал кулак всю ночь.
Внизу Алекс уже не спал. Он сидел на краю своей постели, полностью одетый, и смотрел на свои руки так, словно видел их впервые. Его светлые волосы, обычно торчащие в разные стороны, были прилизаны — значит, он уже успел сходить к умывальнику. Значит, проснулся давно.
— Тоже чувствуешь? — спросил он, не поднимая глаз.
— Чувствую, — Георг спустился вниз и начал натягивать робу. — Как перед артобстрелом. Помнишь, я рассказывал? Когда сидишь в окопе, и тишина такая, что слышно, как у мыши сердце бьется. А через минуту — ад.
— У меня такое с ночи, — Алекс наконец поднял взгляд, и Георг увидел, что глаза у друга красные, воспаленные. — Я не спал. Совсем. Лежал и слушал. Знаешь, что странно? Цех молчит. Уже час как должен был запуститься, а он молчит.
Георг прислушался. Действительно — ни привычного гула холодильников, ни визга дробилок. Только ветер за окном да отдаленный, какой-то неестественный звук — не то стон, не то пение, доносящееся словно бы сразу отовсюду и ниоткуда.
— Может, авария? — предположил он. — Или ремонт?
— Без предупреждения? Без сирены? — Алекс покачал головой. — Нет. Тут другое. Я выглядывал на улицу полчаса назад. Там... туман. Густой, как кисель. И пахнет от него не гарью, а чем-то сладким. Приторным. Как от протухшего мяса.
Георг подошел к окну. Слюдяная пластина запотела изнутри, он протер ее рукавом и выглянул наружу.
Алекс не преувеличивал. Промзона тонула в молочно-белом тумане, но это был не обычный утренний туман. Он двигался — медленно, лениво перетекая между корпусами, словно был живым. И да, запах. Даже через щели в раме пробивался этот сладковатый, тошнотворный дух, который Георг слишком хорошо знал. Так пахло сырье, когда его привозили с просроченным сроком хранения. Так пахла смерть, которая начала разлагаться.
— Одевайся теплее, — сказал он. — И возьми с собой что-нибудь... тяжелое.
Алекс кивнул и достал из-под подушки кусок арматуры, заточенный с одного конца. Видимо, приготовил заранее, пока Георг спал.
— Думаешь, дойдет до драки?
— Не знаю. Но лучше быть готовым.
Они вышли из барака. Туман сразу обступил их, как живой — липкий, влажный, неестественно теплый для такого раннего часа. В нем звуки искажались: шаги звучали глухо, словно в вате, а далекое пение, которое они слышали из окна, стало громче и ближе. Теперь можно было разобрать слова — монотонные, повторяющиеся, похожие на церковную литанию, только вывернутую наизнанку.
— ...да опустеет чрево... да иссохнет утроба... да отступит скверна насыщения...
— Это со стороны цеха, — сказал Алекс. — Со стороны административного корпуса.
— Идем, — Георг поправил за пазухой армейский нож. — Только тихо.
Они двинулись знакомой дорогой, но каждый шаг давался с трудом — не из-за тумана, а из-за ощущения, что за ними наблюдают. Георг постоянно оглядывался, хватался за рукоять ножа, вглядывался в молочную мглу. И каждый раз ему казалось, что он видит какое-то движение — быстрое, дерганое, исчезающее раньше, чем он успевал сфокусировать взгляд.
— Ты тоже это видишь? — шепотом спросил Алекс.
— Тени?
— Да. Словно кто-то ходит вокруг, но не приближается.
— Вижу. Не останавливайся.
Они прошли мимо склада сырья — штабеля брезентовых тюков, накрытых от дождя. Здесь туман был особенно густым, и запах гниющей плоти стал невыносимым. Георг дышал через рот, но это не помогало — казалось, что сладковатый дух оседает на языке, проникает в горло, в легкие.
У поворота к административному корпусу они увидели первое тело.
Это был Карл из упаковочного — тот самый вечно жалующийся на поясницу рабочий, с которым они вчера курили в «предбаннике». Теперь он лежал на бетонной плите, раскинув руки, и его поза напоминала распятие. Но ужас был не в этом. Ужас был в том, что с ним сделали.
Грудь Карла была вскрыта — не разрезана, а именно вскрыта, словно кто-то раздвинул ребра голыми руками, сломав их в нескольких местах. Внутренние органы отсутствовали. Вместо них в грудной полости лежали брикеты пищевых пайков — аккуратно уложенные, ровными рядами, как на полке в столовой. Восемь брикетов. Стандартный дневной рацион.
Но самым жутким было лицо Карла. Его рот был растянут в улыбке — неестественно широкой, до ушей, словно кто-то разрезал щеки, чтобы создать эту гримасу. А на лбу кто-то вывел темно-красным — скорее всего, кровью — символ: перевернутый треугольник, вписанный в круг.
— Господи, — выдохнул Алекс. — Кто мог такое...
— Не кто, а что, — перебил Георг, наклоняясь над телом. — Смотри. Следы на ребрах. Это не нож. Это пальцы. Человеческие пальцы. Кто-то раздвинул ему грудную клетку голыми руками.
— Это невозможно. Нужна нечеловеческая сила.
— Вот именно.
Они пошли дальше, стараясь не смотреть на тело Карла. Но чем ближе они подходили к цеху, тем больше трупов встречалось на пути. Все они были изуродованы одинаково: вскрытая грудь, пайки вместо органов, разрезанный в жуткой улыбке рот, перевернутый треугольник на лбу.
Двое из котельной. Секретарша из административного — та самая, что всегда носила накрахмаленный воротничок и смотрела на рабочих как на грязь под ногами. Теперь ее воротничок был бурым от крови, а в груди вместо сердца лежал брикет пайка. Еще один труп — мужчина в форме охраны, с вырванным кадыком и разможженным лицом, но с той же дьявольской улыбкой на остатках губ.
— Это ритуал, — сказал Алекс. — Не просто убийства. Какой-то ритуал.
— Или послание!
— Кому?
— Нам. Всем, кто еще жив.
У входа в цех номер девять туман расступился, словно его разогнали нарочно. И здесь они увидели источник пения.
Перед воротами цеха, на расчищенном от обломков пятачке, стояла толпа. Человек пятьдесят, может, больше — все в длинных серых балахонах, сшитых из заводских роб, с глубокими капюшонами, скрывавшими лица. Они стояли идеальным полукругом, раскачиваясь в такт своему пению. В центре полукруга возвышалось нечто вроде алтаря, собранного из ящиков от коагулянта и накрытого куском транспортерной ленты.
На алтаре лежал человек. Живой. Привязанный за руки и за ноги к углам ящиков, он извивался и пытался кричать, но его рот был забит чем-то серым и вязким — той самой массой из смесителя, сырой, недопереработанной. Он давился, захлебывался, а сектанты пели все громче.
— ...да примет он скверну в себя... да наполнится плотью мертвых... да познает грех насыщения...
Один из сектантов — тот, что стоял ближе всех к алтарю, — откинул капюшон. Георг узнал это лицо. Доктор Штайнер.
Но это был не тот Штайнер, что допрашивал их вчера. Тот был холодным, расчетливым, безупречным. Этот был... сломанным. Его левый глаз заплыл кровавым отеком, правая щека была рассечена до кости, а из уха текла струйка крови. Одежда — тот же серый костюм — висела клочьями, обнажая исполосованную грудь. Но самое страшное было в его правой руке. Вернее, в том, что от нее осталось. Кисть была размозжена, пальцы превращены в кровавое месиво, но он даже не пытался остановить кровь, которая капала на алтарь.
— Братья и сестры! — голос Штайнера звучал надтреснуто, но по-прежнему властно. — Сегодня мы завершаем великое делание! Три года я вел вас, троих избранных, к этому дню! Три года мы ждали знамения! И вчера, когда я прошел испытание болью и отсек от себя скверну сомнения, Чистый Голод явил мне истину!
Он поднял искалеченную руку, и толпа взревела:
— Слава Чистому Голоду!
— Истина проста! — продолжал Штайнер. — Этот цех, этот завод, вся эта война — все это порождение великого греха. Греха насыщения. Люди едят, чтобы жить. Люди живут, чтобы есть. А армии воюют, чтобы добывать еду. Разорви эту цепь — и война кончится. Уничтожь еду — и человечество очистится. Ибо сказано: не хлебом единым жив человек, но голодом!
Он указал на привязанного к алтарю рабочего.
— Этот человек работал здесь шесть лет. Он перемалывал мертвых в пищу для живых. Он — жрец скверны. И сегодня он станет нашей первой великой жертвой. Мы скормим ему то, что он создавал. Мы наполним его утробу грехом, чтобы она лопнула и освободила его душу!
Из толпы вышли двое сектантов. Они несли дымящееся ведро — в нем булькала та самая перегретая смоляная эмульсия, которую Алекс и Георг использовали для пайков. Только теперь в ней плавали куски чего-то, что явно было не техническим сырьем. Человеческие пальцы. Обрывки кожи с татуировками. Ухо, еще с серьгой.
— Начинайте! — приказал Штайнер.
В этот момент привязанный рабочий повернул голову, и Георг узнал его. Это был Ян. Молодой подсобник, почти мальчишка, который работал у них на конвейере. Который вчера еще спрашивал у Алекса, как пережить тоску по дому, и которому Алекс сказал: «Просто не думай об этом».
— Мы должны остановить это, — прошептал Георг.
— Их пятьдесят, — Алекс схватил его за плечо. — Мы ничего не сделаем. Только погибнем сами.
— Тогда отвлеки их.
— Что?
— Отвлеки. Крикни что-нибудь. Брось камень. Я проберусь к алтарю и перережу веревки.
— Это безумие!
— А что они собираются сделать с Яном — это не безумие? — Георг посмотрел другу в глаза. — Мы шесть лет стояли у смесителя и делали вид, что не знаем, что там внутри. Шесть лет мы молчали. Хватит.
Алекс выдержал его взгляд. Потом медленно кивнул.
— Когда я крикну — беги.
Он отошел в сторону, поднял с земли кусок бетонного обломка и изо всех сил швырнул его в гущу сектантов. Обломок попал одному из них в спину, тот пошатнулся, обернулся. Алекс вышел из тумана, размахивая руками.
— Эй, вы, святоши голодные! — заорал он. — Я слышал, ваш Чистый Голод — просто выдумка! Потому что настоящий голод не болтает, он жрет! А вы просто кучка безумцев, которые не выдержали работы на заводе!
Эффект был мгновенным. Половина толпы повернулась в его сторону. Штайнер указал на Алекса искалеченной рукой:
— Взять его! Он тоже неочищенный! Приведите его к алтарю!
Сектанты двинулись к Алексу. Тот попятился, продолжая выкрикивать оскорбления, уводя их за собой в туман. А Георг в это время нырнул в тень за штабелем поддонов и начал пробираться к алтарю с другой стороны.
Он полз, прижимаясь к земле, перекатываясь от укрытия к укрытию. С каждой секундой пение становилось громче, а крики Яна — тише. Мальчишка уже почти не сопротивлялся, только слабо дергал головой, пытаясь выплюнуть забившую рот массу.
У алтаря остались только трое: Штайнер и двое с ведром. Они ждали, пока толпа вернется с Алексом, чтобы начать церемонию при всех. Георг подобрался сзади, прячась за кучей пустых бочек из-под коагулянта. Он сжал рукоять ножа и приготовился.
Алекс все еще кричал где-то в тумане, но его голос удалялся — он уводил сектантов все дальше.
,,Георг выскочил из укрытия"
Первого сектанта он ударил ножом в шею — сбоку, туда, где проходит сонная артерия. Кровь ударила фонтаном, заливая алтарь и лежащего на нем Яна. Второй сектант — тот, что держал ведро, — обернулся, но слишком медленно. Георг пнул его коленом в живот, тот согнулся, выронил ведро, и дымящаяся эмульсия выплеснулась на землю. Нож вошел ему под ребра — один раз, второй, третий. Сектант захрипел и осел.
Штайнер не двигался. Он стоял у алтаря и смотрел на Георга с выражением, которое никак не вязалось с происходящим, — с интересом. С научным интересом.
— Георг, — произнес он, и его разбитые губы растянулись в жуткой улыбке. — Я знал, что ты придешь. Ты и твой друг. Мои лучшие пациенты. Мои лучшие... экземпляры.
— Заткнись, — Георг перерезал веревки, удерживающие Яна. Парень закашлялся, пытаясь выплюнуть массу, забившую рот. — Ян, беги. Найди Алекса. Уходите с завода.
— Беги, мальчик, — эхом отозвался Штайнер. — Беги, пока можешь. Но Георг... Георг останется со мной. Нам есть что обсудить.
Ян, шатаясь, поднялся и бросился в туман. Георг остался один на один со Штайнером.
— Ты не боишься меня, — сказал Штайнер, разглядывая нож в руке Георга. — Это хорошо. Страх — признак неочищенного разума. Но ты не задаешь главного вопроса. Почему я все это делаю?
— Мне плевать, — Георг шагнул вперед, занося нож. — Ты убил десятки людей. Ты хотел убить Яна. Ты устроил резню на заводе. Причин достаточно, чтобы перерезать тебе глотку.
— Причины, — Штайнер усмехнулся. — Ты говоришь о причинах, как будто они что-то значат. А знаешь ли ты, что в этом цехе за шесть лет переработано более восемнадцати тысяч трупов? Восемнадцать тысяч, Георг. Мужчины, женщины, дети. Солдаты с фронта, беженцы из разбомбленных городов, рабочие, погибшие на производстве. Все они стали пайками. Все они были съедены. И ни один человек не остановил это. Ни один.
— Это война.
— Война — это удобное оправдание. Но я скажу тебе, что такое война на самом деле. Война — это голод. Вечный, ненасытный голод, который заставляет людей убивать друг друга ради еды. Я не создавал Чистый Голод. Я только дал ему имя. Он всегда был здесь. Он всегда жил в этом цехе.
— Красивые слова, — Георг сделал еще шаг. — Но ты просто безумец.
— Безумец? — Штайнер вдруг расхохотался — диким, лающим смехом, от которого кровь стыла в жилах. — Возможно. Но скажи мне, Георг: кто более безумен — я, который пытается разорвать этот порочный круг, или ты, который шесть лет кормил людей трупами и называл это работой?
Георг не ответил. Вместо этого он сделал последний шаг и вонзил нож в грудь Штайнера — туда, где должно было быть сердце.
Доктор замер. Его глаза расширились, изо рта потекла кровь. Но он продолжал улыбаться.
— Ты думаешь... это конец? — прохрипел он. — Чистый Голод... нельзя убить ножом. Он... больше меня. Он... во всех вас. В каждом, кто... ел эти пайки. В каждом, кто... молчал.
Он упал на колени, потом завалился на бок. Кровь из его груди растекалась по бетону, смешиваясь с пролитой смоляной эмульсией.
Георг стоял над ним, тяжело дыша. Нож выпал из разжавшихся пальцев. Его трясло.
Из тумана вынырнул Алекс. Он был один — видимо, ему удалось оторваться от погони.
— Ты жив! — он подбежал к Георгу, оглядел его, потом перевел взгляд на труп Штайнера. — Ты... убил его.
— Да, — голос Георга звучал глухо. — Но он сказал... что это еще не конец.
— Пустое, — Алекс поднял нож и вытер его о полу робы. — Он был сумасшедшим. Теперь он мертв, его секта разбегается. Скоро прибудет армия, наведут порядок.
— Ты видел Яна?
— Видел. Он побежал к проходной. С ним все будет в порядке.
В этот момент из тумана донесся звук. Не пение — что-то другое. Тяжелый, размеренный топот множества ног. И сирена — на этот раз не заводская, а совсем другая, более высокая, пронзительная. Армейская.
— Армия, — сказал Алекс. — Я же говорил. Они уже здесь.
— Уходим, — Георг поднял нож. — Быстро. Пока нас не нашли рядом с трупами.
Они побежали прочь от цеха, через туман, перепрыгивая через тела и лужи крови. Позади гремели выстрелы и крики — это солдаты зачищали завод от остатков сектантов. Впереди был пустырь за отстойниками, а дальше — старая грунтовая дорога, ведущая прочь от промзоны, в поля, в серую предрассветную неизвестность.
Они бежали, пока не кончились силы. Потом упали в мокрую траву на обочине, тяжело дыша. Завод остался позади, окутанный туманом, пронизанный вспышками выстрелов и лучами прожекторов.
— Мы выжили, — сказал Алекс. — Снова.
— Да, — Георг закрыл глаза. — Но слова Штайнера... они засели у меня в голове. Как заноза.
— Плюнь. Он был психом. Манипулятором. Он говорил все это, чтобы сломать тебя.
— Возможно, — Георг открыл глаза и посмотрел на серое небо. — Но знаешь, что самое страшное? Он был прав. Шесть лет мы перерабатывали трупы в еду. Шесть лет мы молчали. И если этот ад повторится где-то еще... мы снова будем просто стоять и смотреть?
Алекс помолчал. Потом сел и достал из-за пазухи медальон с фотографией Марты — целый, уцелевший во всей этой резне.
— Не будем, — сказал он. — Мы расскажем. Кому угодно — журналистам, властям, да хоть самому черту. Мы не имеем права молчать. Не после того, что мы видели сегодня.
— Кто нам поверит? Двое беглых рабочих? Нас либо посадят, либо объявят сумасшедшими.
— Значит, будем действовать умнее, — Алекс убрал медальон и встал. — Найдем тех, кто захочет слушать. Соберем доказательства. Но сначала — уберемся отсюда как можно дальше.
Георг встал следом. Колено ныло, порез на руке кровоточил, но он чувствовал странное, давно забытое облегчение. Они были живы. Они были вместе. И впервые за долгие годы у них была цель, выходившая за пределы очередной смены.
— На юг? — спросил он.
— На юг, — кивнул Алекс. — Как договаривались. Лодка, рыба, дешевое вино.
— И море.
— И море.
Они зашагали по дороге. За спиной догорали прожектора, гремели последние выстрелы, и черный дым от горящего цеха поднимался к серому небу. Но они не оглядывались. Они шли вперед — два алхимика, превративших собственное выживание в единственно верную формулу.
Впереди был рассвет. Настоящий, не багровый, не затянутый дымом, а просто серый, обычный рассвет — самый прекрасный из всех, что они видели за последние шесть лет.
Потому что они его увидели.