Том 1 Глава 2
Глава 2 из 5
Настройки чтения
18px
1.8
1

Том 1 Глава 2

Глава 2

Том 1 Глава 2

Сирена, возвестившая конец смены, прозвучала неожиданно, хотя ждали они ее с того самого момента, как ушла комиссия. Георг даже вздрогнул — за долгие часы монотонной работы у экструдера он вошёл в состояние, похожее на транс. Руки двигались сами: поднять рычаг, опустить рычаг, смахнуть готовый брикет, проводить его взглядом до конца ленты. Мозг при этом существовал отдельно, где-то в области затылка, и транслировал обрывки каких-то детских воспоминаний, запах сирени у крыльца и смех дочери, которого уже не существовало в природе.

— Шабаш! — гаркнул мастер Томас, перекрывая гул машин. — Всем сдать инструмент, получить талоны на помывку.

Цех начал выдыхать. Шнеки дробилок замедлили свой бег, лопасти смесителя замерли, и в наступившей относительной тишине стал слышен звон в ушах — верный спутник каждого, кто провел в этом грохоте больше года. Георг разогнулся, опираясь на рычаг, и почувствовал, как по позвоночнику пробежала волна тупой, ноющей боли. Поясница сегодня ныла особенно сильно — к непогоде, что ли.

Алекс спустился со своего пульта по железной лесенке, грохоча деревянными сабо. Вид у него был измученный, но в глазах все еще горел тот самый лихорадочный огонек, который Георг называл «искрой безумия». Светлые волосы потемнели от пота и прилипли ко лбу, а на щеке красовался длинный мазок смолы, делающий его похожим на дикаря с боевой раскраской.

— Дожили, — сказал он, вытирая руки о и без того грязную робу. — У меня спина уже не разгибается. Чувствую себя стариком.

— Ты и есть старик, — хмыкнул Георг. — Тебе тридцать два, а выглядишь на полтинник.

— Это потому что я слишком много думаю. Мысли старят быстрее, чем работа.

— Или наоборот.

Они сдали инструмент — набор гаечных ключей и масленку, расписались в журнале и уже направились к выходу, когда дорогу им заступил мастер Томас. Квадратное лицо его выражало странную смесь подобострастия и злорадства.

— Стоять, герои, — он выставил вперед короткопалую ладонь. — В душевую успеете. Сначала — в административный корпус.

— Зачем? — спросил Георг, чувствуя, как внутри холодеет. Визиты в административный корпус никогда не сулили ничего хорошего.

— Приказ директора. Весь персонал цеха номер девять проходит психологическое освидетельствование. Новый регламент. Будете беседовать с доктором Штайнером.

— С самим Штайнером? — Алекс присвистнул. — Однако честь какая.

— Это не честь, а проверка на профпригодность, — отрезал Томас. — После вчерашнего инцидента в третьем цеху... Там один умник шагнул в дробилку. Головой вперед. Теперь его останки в пайках пойдут. Так что комиссия решила проверить, у кого тут еще крыша едет.

Мастер говорил буднично, без тени эмоций. Смерть рабочего была производственной неизбежностью, такой же, как поломка подшипника или прорыв паропровода. Георг переглянулся с Алексом.

— Ладно, — сказал он. — Идем, раз надо.

Административный корпус находился в двухстах метрах от цеха, но эти двести метров были границей между двумя мирами. Цех — это грязь, пар, мат, лязг металла. Административный корпус — стерильная тишина, белые стены, люминесцентные лампы, гудящие на одной ноте, и дезинфекция, от которой першило в горле сильнее, чем от смоляных паров. Здесь ходили люди в чистых халатах, с планшетами и белыми нарукавниками. Они говорили тихо, но их тихий голос решал судьбы громче, чем сирена.

У кабинета с табличкой «Доктор Ф. Штайнер. Психофизиологическая экспертиза» уже стояла небольшая очередь — человек пять рабочих из других цехов. Георг узнал пару лиц — мрачный детина из котельной и сухонький старичок из упаковочного, который вечно тряс головой, словно китайский болванчик.

— Садитесь, ждите, — бросил Томас и удалился.

Ждать пришлось долго, не меньше часа. За это время из кабинета вышли трое. Первый — молодой парень — выскочил с белым, как бумага, лицом и почти бегом бросился к выходу. Второй, мужик лет сорока, вышел, шатаясь, и прислонился к стене, тяжело дыша. Третий — пожилой рабочий — вышел с каменным лицом, но Георг заметил, как дрожали его руки, когда он пытался закурить.

— Что там? — спросил Алекс у пожилого.

Тот посмотрел на него мутным взглядом и ничего не ответил. Просто покачал головой и ушел, волоча ноги.

— Мне это не нравится, — тихо сказал Алекс. — Очень не нравится.

— Мне тоже. Но выбора нет. Откажешься — вылетишь с завода. А без брони — прямая дорога на фронт, в штрафбат.

— Может, там лучше? — с горькой усмешкой спросил Алекс.

— Там умирают быстро. Здесь — медленно. Выбирай.

Дверь открылась, и на пороге показалась медсестра — высокая, сухая женщина с лицом, напоминающим мумию. Глаза ее, лишенные всякого выражения, скользнули по списку.

— Георг К. и Алекс В. Доктор Штайнер примет вас обоих. Заходите.

Внутри кабинет оказался просторным и почти пустым. Никаких книжных шкафов, никаких дипломов на стенах, никаких успокаивающих картин с пейзажами. Только белые стены, два жестких металлических стула перед массивным столом и огромное окно за спиной доктора, за которым сгущались сумерки. На столе — стопка папок, лампа с зеленым абажуром и странный аппарат, напоминающий пишущую машинку с множеством проводов и датчиков.

Доктор Штайнер сидел в кресле с высокой спинкой. Это был человек неопределенного возраста — от сорока до шестидесяти, с тонкими чертами лица, зачесанными назад седыми волосами и очками в тонкой золотой оправе. Одет он был не в белый халат, а в строгий серый костюм, что делало его похожим на банковского клерка или похоронного агента. От него веяло холодом и абсолютным спокойствием, какое бывает у людей, давно переступивших черту обычной человеческой эмпатии.

— Садитесь, — он указал на стулья, не поднимая глаз от бумаг.

Георг и Алекс сели. Стулья были неудобными, с прямыми спинками, заставляющими держать спину неестественно ровно. Медсестра бесшумно исчезла за боковой дверью.

Штайнер поднял глаза. Взгляд у него был странный — пронзительный и одновременно отсутствующий, словно он смотрел сквозь собеседников в какую-то иную реальность.

— Итак, — он сложил пальцы домиком. — Георг К., тридцать четыре года, оператор смесительной установки, стаж в цехе — шесть лет. Семейное положение — вдовец. Алекс В., тридцать два года, оператор пульта подачи смолы, стаж — шесть лет. Женат, жена найдена в секторе Н-14. Верно?

— Верно, — хором ответили они.

— Отлично. Не буду тратить ваше время на преамбулы. Вы знаете, зачем вы здесь. На производстве участились случаи девиантного поведения. Саботаж, суициды, необъяснимые остановки оборудования. Мы должны выявить потенциально нестабильные элементы. Поэтому я задам вам несколько вопросов. Отвечайте быстро, не задумываясь. Первая реакция — самая верная.

Он сделал паузу, и в кабинете стало слышно, как гудит люминесцентная лампа.

— Начнем с простого. Георг, представьте: вы стоите у смесителя. В воронку падает нечто. Это тело вашего напарника. Алекса. Его туда затянуло по неосторожности. Он еще жив и кричит. Ваши действия?

Георг почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Вопрос ударил под дых. Он открыл рот, но не смог издать ни звука. Перед глазами возникла жуткая картина — светлые волосы Алекса, пачкающиеся в бурой жиже, его рука с дурацким штопором, цепляющаяся за край воронки.

— Я... я бы остановил машину. Выключил бы смеситель.

— Слишком долго. Вы колеблетесь, — Штайнер сделал пометку в блокноте. — Пока вы будете тянуться к рубильнику, его перемололо бы до пояса. Правильный ответ: вы не должны останавливать производство. Цена пайков для фронта выше цены одной жизни. Идем дальше. Алекс, тот же вопрос, но в обратной ситуации. Георг падает в воронку. Ваши действия?

Алекс побледнел еще сильнее, чем Георг. На скулах его заиграли желваки.

— Я бы вытащил его. Плевать на производство.

— Неверно, — сухо сказал Штайнер. — Вы бы погибли оба, и партия пайков была бы испорчена. Итого: две жизни и потерянный продукт. Вы слишком эмоциональны, Алекс. Это плохо.

Он помолчал, перелистывая бумаги.

— Следующий блок. Этические дилеммы. Георг, как вы относитесь к природе вашей работы? Вы едите продукт, который производите?

— Ем. Когда дают наш цеховой паек. А что делать?

— И как вам вкус?

— Никак. Это просто еда. Топливо.

— А вы знаете, что в пайках, произведенных вами в прошлом месяце, содержалось до пятнадцати процентов переработанных человеческих тканей? Не животного происхождения, а именно человеческого? С поля боя, из госпиталей, из моргов.

Георг сжал кулаки. Он знал это. Они все знали, но никогда не говорили вслух. Это было негласное табу.

— Это война, — сказал он. — На войне нет этики.

— Интересный ответ, — Штайнер снова сделал пометку. — Вы рационализируете каннибализм. Это говорит о гибкой психике или о полной ее атрофии. Посмотрим. Теперь вы, Алекс. Представьте, что ваша жена, Марта, получает посылку с пайками. Среди них — брикет, сделанный из того самого сырья. Она его ест. Ваши чувства?

Алекс вскочил со стула.

— Какое вы имеете право...

— Сядьте! — голос Штайнера хлестнул, как удар бича. — Это стандартный опрос. Если вы не отвечаете, я ставлю пометку «эмоциональная нестабильность», и завтра вы будете работать не у пульта, а на погрузке угля в котельной. А оттуда, поверьте, прямая дорога на фронт. Отвечайте. Что вы чувствуете?

Алекс медленно опустился на стул. Его лицо стало серым, как та масса, которую они месили весь день.

— Я бы чувствовал... ничего. Ничего бы не чувствовал. Я бы сказал себе: это просто химия. Просто калории. Просто топливо.

— Ложь, — спокойно констатировал Штайнер. — Вы хотите казаться рациональным, но ваш пульс выдает вас. Аппарат фиксирует учащение сердцебиения на тридцать процентов. Вы лжете. И это хорошо. Ложь — признак сохранной психики. Тот, кто сказал бы правду и действительно ничего не почувствовал, уже не человек. А нам на производстве нужны люди, а не автоматы. Как ни парадоксально.

Доктор снял очки и начал протирать их замшевой тряпочкой. Без очков его лицо показалось еще более нечеловеческим — глаза были светлыми, почти прозрачными, как у глубоководной рыбы.

— Теперь блок на воображение. Мой любимый. Закройте глаза. Оба.

Георг и Алекс подчинились. Георг слышал, как прерывисто дышит его друг.

— Представьте, что война закончилась, — голос Штайнера стал мягким, почти убаюкивающим. — Вы оба возвращаетесь домой. У вас есть деньги, документы, свобода. Георг, что вы видите?

— Я вижу... пустую квартиру. Соседи говорят, что моя семья погибла. Я вхожу, там пыль. На столе — засохший цветок в вазе. Я сажусь на стул и не знаю, что делать дальше.

— Отлично. Алекс?

— Я вижу Марту. Она стоит на перроне. Она постарела, но все равно красивая. Я иду к ней, но чем ближе подхожу, тем дальше она становится. Она не узнает меня. Я кричу, но у меня нет голоса. И тут я понимаю, что это не Марта, а просто чучело, одетое в ее пальто. И оно улыбается.

— Достаточно. Откройте глаза.

Георг открыл глаза и увидел, что Штайнер что-то быстро пишет в блокноте. Медсестра стояла у аппарата и смотрела на ленту самописца, выползающую из щели.

— У вас обоих ярко выраженная депрессивная симптоматика, — произнес доктор, не поднимая глаз. — Но это норма. Вы работаете на тяжелом производстве. У вас нет клинического психоза, нет суицидальных маркеров. Вы справляетесь.

Он сделал паузу и посмотрел на них в упор.

— Но есть одна проблема. Вы слишком привязаны друг к другу. Ваши эмоциональные профили синхронизированы. Если один из вас сломается, второй рухнет следом. Это риск для производства. Я рекомендую... перевести вас в разные смены.

— Нет! — вырвалось у Алекса. — Мы работаем вместе шесть лет. Мы даем лучшие показатели.

— Именно поэтому вы до сих пор здесь, а не в разных цехах, — холодно сказал Штайнер. — Директор ценит вашу производительность. Но имейте в виду: если у одного из вас появятся признаки срыва, мы изолируем обоих. Это предупреждение. А теперь идите.

Он захлопнул папку и отвернулся к окну, показывая, что разговор окончен.

На улице уже совсем стемнело. Дождь усилился, и теперь это был настоящий ливень, хлещущий по бетонным плитам и ржавым конструкциям эстакад. Георг и Алекс шли молча, не разбирая дороги, подставляя лица холодным струям. Мыться в душевую было уже бессмысленно — природа сама смывала с них пот и смрад цеха.

Только у дверей барака Алекс остановился и схватил Георга за плечо.

— Стой.

Георг обернулся. При свете тусклой лампочки над входом лицо Алекса выглядело как гипсовая маска — белое, неподвижное, с черными провалами глаз.

— То, что он сказал... про разные смены... — начал Алекс, но Георг перебил его.

— Не будет этого. Я не дам.

— Но если прикажут? Это же завод, Георг. Здесь приказы не обсуждаются.

— Плевать, — Георг сплюнул на землю. — Мы с тобой, знаешь кто? Мы два сапога пара. Две шестеренки в одной машине. По отдельности мы сломаемся быстрее, чем вместе. Этот Штайнер... он хитрая тварь, но он не понимает главного.

— Чего?

— Что мы уже сломаны. Давно. Еще там, в цехе, когда в первый раз увидели, что сыпется в смеситель. Мы живем с этим каждый день. И то, что мы не прыгнули в воронку, как тот парень из третьего цеха — это не наша заслуга. Это заслуга... ну, того, что мы есть друг у друга. Понимаешь?

Алекс медленно кивнул. Дождь стекал по его лицу, смешиваясь с чем-то, что вполне могло быть слезами.

— Знаешь, что меня больше всего напугало? — тихо сказал он. — Не вопросы про Марту. Не про то, как ты падаешь в смеситель. А то, что когда я закрыл глаза и представил конец войны... я не увидел там себя. Я вообще не увидел будущего. Только пустоту. Как будто меня уже нет. Как будто я — просто функция. Оператор пульта подачи смолы. И все.

Георг положил руку ему на плечо.

— Это пройдет. Когда-нибудь пройдет.

— А если нет?

— Тогда мы уедем на юг. Помнишь? Купим лодку. Будем ловить рыбу. Утром уходить в море, вечером сидеть на берегу, пить дешевое вино и смотреть на звезды. Настоящие звезды, а не эти искры из труб.

— Ты же говорил, что это глупость. Что я не умею грести.

— Я научу. Я в детстве жил у озера, забыл? Мы с отцом на лодке каждое лето... — Георг запнулся, горло перехватило. — В общем, научу. Ты главное доживи до этого момента. Ладно?

— Ладно, — Алекс шмыгнул носом и криво улыбнулся. — Договорились. Только давай прямо сейчас, здесь и сейчас, пообещаем друг другу. Что бы ни случилось, что бы ни сказал Штайнер или директор или сам черт лысый — мы держимся вместе. До конца.

— До конца, — эхом отозвался Георг.

Они пожали руки — мокрые, грязные, в трещинах и шрамах. Потом Алекс неожиданно рассмеялся.

— Слушай, а этот Штайнер... он ведь сказал, что ложь — признак сохранной психики. Значит, мы психически здоровы, а?

— Выходит, так, — усмехнулся Георг. — Мы в порядке, Алекс. Мы в полном порядке. Просто мир вокруг сошел с ума, а мы еще держимся.

Они вошли в барак. Внутри было темно и душно, пахло мокрой одеждой и карболкой. Остальные рабочие уже спали — с двухъярусных коек доносился разноголосый храп и чье-то бормотание во сне. Георг забрался на свою полку, Алекс — на нижнюю.

Некоторое время они лежали молча, слушая, как дождь барабанит по жестяной крыше. Георг смотрел в потолок, на знакомую паутину трещин, и думал о том, что сказал Штайнер. «Слишком привязаны друг к другу». С каких пор дружба стала патологией? С каких пор человеческая связь — то единственное, что не дает им упасть, — стала угрозой производству?

Он вспомнил свой ответ на вопрос о смесителе. «Я бы остановил машину». Это было правдой. И он знал, что Алекс ответил правду про то, что стал бы вытаскивать его. И пусть с точки зрения доктора Штайнера это был «неправильный» ответ, для Георга он был единственно верным. Потому что если ты готов пожертвовать другом ради абстрактных «пайков для фронта», ты уже не человек. Ты — просто еще одна деталь машины, такая же, как шнек или поршень.

— Алекс? — тихо позвал он.

— М-м?

— Я рад, что ты здесь. Что мы вместе.

Снизу донесся не то смешок, не то вздох.

— Я тоже, Георг. Несмотря ни на что — я тоже.

Завтра им предстояло снова встать в сером рассвете, снова натянуть пропахшую смолой робу и снова встать к смесителю. Завтра будут новые партии сырья, новые нормы, новые проверки. Может быть, их действительно попытаются разлучить. Может быть, Штайнер напишет свой рапорт, и директор подпишет приказ.

Но сегодня, сейчас, в этом темном бараке, под шум дождя, они все еще были вместе. Два алхимика, превращающих дерьмо в золото. Два сапога пара. Два человека, которые еще не разучились держаться друг за друга.

И это было важнее любых тестов.

назадназад
1 2 3 4 5
впередвперед