Это была красивая птица. Белые острые крылья, цепкий взгляд, тонкий слух. Она любила петь. Не так, как поют другие птицы — для неё это было разговором с миром.
Лу-лу... лу-лу...
Её звали Лулу. Так назвал её хозяин.
Мба. Обычный старик лет семидесяти. Всю жизнь он играл на скрипке и бродил по городам с тележкой. Ни дома, ни семьи — только музыка и дорога. На аукционе в одном из городов он увидел клетку с обессиленной птицей. Лулу уже не надеялась выжить — слишком долго просидела взаперти без еды и света. Но когда мимо проходил пожилой мужчина с добрыми глазами, она встрепенулась.
Мба купил её. Просто потому, что не мог пройти мимо.
Три года они бродили по городам. Мба крутил ручку тележки, останавливался на площадях, доставал скрипку. Лулу сидела у него на плече и ждала.
Как только смычок касался струн, она начинала петь.
Лу-лу...лу-лу...
Люди оборачивались. Кто-то бросал монету, кто-то просто стоял и слушал, забыв о делах. Странный дуэт — старик и птица. Но в их музыке было что-то настоящее.
Однажды их путь лёг через пустыню. Так было короче. Мба не боялся — он видел в жизни всякое. Но на четвёртый день пути на них напали разбойники. Забрали почти всю еду, деньги, пожитки. Оставили только тележку, скрипку и птицу.
— И так сойдёт, — сказали они и ушли.
До края пустыни оставалось тридцать километров. Мба решил идти. Шаг за шагом, под палящим солнцем, без воды. Он нёс скрипку, а Лулу сидела у него на плече и иногда терлась головой о его щёку — будто подбадривала.
На второй день без воды Мба упал.
Сначала он почувствовал вибрацию. Тонкую, едва уловимую — песок пел под ногами. А потом земля буквально взорвалась.
Червь был огромным. Метров двадцать слепой плоти, покрытой слоем спекшегося песка. Ни глаз, ни ушей, только огромная пасть. Он проглотил тележку целиком — вместе с остатками припасов, вместе с тенью, которую она отбрасывала. Мба успел откатиться. Но при падении налетел на острый камень, торчащий из песка будто специально.
Глубокая рана. Кровь хлестала, не переставая.
Лулу подлетела, села рядом. Прижалась к его руке, тёплой ещё, но уже не такой, как всегда. Она не знала слова «смерть». Но знала, что его тепло уходит — и наполнить его своим не получается.
Мба увидел её. А рядом, в двух шагах, в песке валялась скрипка. Он потянулся, взял её в руки. И — улыбнувшись той же улыбкой, что и три года назад в клетке, — заиграл.
Их любимую мелодию.
Лулу запела. Впервые — грустно. Лу-лу... лу-лу... Слёз у птиц не бывает, но голос её дрожал так, будто она плакала.
Через две минуты руки старика разжались. Скрипка упала в песок. Мба закрыл глаза.
Лулу не улетела. Она легла на скрипку, прижалась грудью к струнам и запела. Лулу-мба... лулу-мба... лулу-мба...
Она пела день. Она пела два. На четвёртый день жара сделала своё дело — тело старика начало разлагаться. Лулу теряла силы, но продолжала петь. Она уже не понимала, где она, кто она. Осталось только одно слово, сплавленное из двух имён…
Лулу-мба.
На пятый день в голове у неё было пусто. Только слово. Только звук.
Дни превратились в недели, недели — в годы. Лулу росла. Не замечая этого, не чувствуя времени. Она сидела на скрипке посреди пустыни, и тело её увеличивалось, менялось. К трём метрам роста она перестала быть просто птицей.
Боль, которую она испытала, потеряв Мба, была так сильна, что не могла исчезнуть бесследно. Она застыла, стала частью её новой сущности. Так появилась первая маска. Алая. С улыбкой, опущенной вниз.
Лулу не помнила, откуда эта маска. Она просто была. Как кожа, как клюв, как крылья.
Иногда она смотрела на скрипку, валявшуюся рядом в песке. В эти моменты маска меняла цвет — становилась изумрудной. Тёплой, как молодая трава. Но это длилось недолго. Стоило отвести взгляд — всё исчезало. Лазурная пустота возвращалась.
Шли десятилетия. Лулу забыла всё. Кто она, где она, что значит боль, любовь, потеря. Остались только инстинкты. И одно слово, которое она выкрикивала, когда встречала кого-то в пустыне…
— Лулу-мба... Лулу-мба... Лулу-мба...
Так её и прозвали те немногие, кто выживал после встречи. Лулумбы.
Они бродили по пустыне втроём. Почему их стало трое? Лулу не помнила и этого. Возможно, боль разделилась на части. Но теперь их было трое — и все с одним словом.
Скрипка всегда была с ними. Та самая, из песка. Инструмент, на котором играл Мба. Они не знали, почему носят её с собой. Просто несли. И протягивали каждому, кого встречали.
Играй.
Если существо не брало скрипку, не играло или убегало — маски лулумб вспыхивали алым. В сто раз сильнее становились они, и песок впитывал кровь. Никто не успевал убежать.
Если существо играло, но фальшиво — лазурный свет заливал маски. В десять раз сильнее — и снова смерть.
Но иногда, очень редко, кто-то брал скрипку.
Брал — и сразу бросал обратно в песок. Или швырял в лулумб. Или просто убегал, даже не попробовав извлечь звук.
Лулумбы замирали. Смотрели. Ждали.
Но никто не играл.
За двести лет ни один не сыграл.
А потом появился он.
Лулумбы шагали по пустыне в такт неслышной музыке. Изумрудный свет — они просто шли, без цели, без мыслей. Вдали показалась фигура. Человек. Обычный, безоружный, с зонтом в руке.
Один из лулумб протянул скрипку.
Человек взял её. Не кинул обратно, не побежал, не замахнулся. Просто взял — и провёл смычком по струнам.
Мелодия была неуклюжей. Любительской. Но в ней было то самое. Ритм, который они ждали двести лет. Душа, которой у них больше не было.
Маски вспыхнули изумрудным. Все три.
Человек доиграл. Лулумба забрал скрипку. Человек отдал — спокойно, без страха.
И тогда память вернулась.
Старик. Клетка. Три года счастья. Пустыня. Улыбка. Мелодия.
— Мба... — беззвучно прошептала Лулу.
И разбила скрипку. Своими руками, в которых появилась чудовищная сила, разломала её пополам. Хруст дерева прозвучал громче выстрела. Память сковывала. Её надо было отпустить.
Из обломков выпал кристалл.
Пятьдесят сантиметров чистого света. Лулумба поднял его, заглянул внутрь — и увидел не камень. Он увидел мелодию. Жизнь Мба. Три года, проведённые вместе.
Кристалл был тёплым.
Лулумба снял с шеи подвеску — коготь, выпавший у него сто лет назад. Такое случается раз в столетие. Обычно они носят коготь как память о себе, но сейчас...
— Это тебе, — сказал он, протягивая подвеску человеку. Без слов, одним движением.
Коготь — ключ. Говорят, он открывает какой-то гроб. Лулумбы не знали, правда это или нет. У них никогда не крали когти, а если кто-то пытался охотиться на них, они просто исчезали, растворялись в пустыне, чтобы вернуться позже.
Человек взял подвеску. Лулумба кивнул — и они исчезли. Стали невидимыми, растворились в воздухе, оставив после себя только следы на песке, которые тут же смыл ветер.
Теперь у лулумб была память. Не полная, не такая, как у людей. Но они помнили главное — есть мелодия, ради которой стоит жить. И есть человек, который её сыграл.
Они снова бродили по пустыне. Протягивали скрипку. Смотрели. Ждали.
Однажды они встретили группу из трёх человек — женщина и двое мужчин. Лулумбы шагали в такт, маски светились изумрудным. Люди, видимо, слышали что-то о лулумбах. Те, кто выживал после встречи с лулумбами, запоминали одно правило — если маска зелёная, то можно напасть. Потому что если она станет лазурной, сила возрастёт в десять раз. А если алой — в сто.
Люди напали.
Оружие вонзилось в одну из лулумб — и застряло. Ни крови, ни крика. Птица даже не покачнулась. Она просто смотрела сквозь нападавших пустыми глазницами маски.
Маски двух других вспыхнули алым.
Через минуту мужчин не стало. Женщина побежала, крича что есть мочи. Песок поглощал звуки, пустыня не отвечала эхом. Лулумба настиг её в несколько прыжков.
А потом они посмотрели вверх.
На бархане стоял тот самый человек. Который играл. Который вернул им память.
Маски снова изменились. Изумрудный свет, тёплый и живой. Лулумбы поклонились ему — и исчезли.
Растворились, как будто их не существовало.
Они вернулись к той, что осталась лежать в песке с застрявшим в теле оружием. Подошли, встали рядом.
И запели.
— Лулу-мба... лулу-мба...
Тело дрогнуло. Оружие выпало. Птица открыла глаза — пустые, невидящие — и подхватила.
— Лулу-мба.
Она встала. Маска засветилась изумрудным. И они пошли дальше — трое в ряд, в такт, без цели, но с памятью.
Они пошли дальше — трое в ряд, в такт, без слов. Но теперь в их шагах было то, чего не было двести лет — мелодия.
Оз перебрал всё, что нашёл, но кое-что не давало ему покоя.
У шакалов не было мозгов — им ни к чему что-то знать. Они просто сбивались в стаи, как человечество на заре каменного века. Грабили, наживались, прятались от сильных и били только слабых. Но карты, которые он нашёл в их вещах... карты были совершенно другими.
Если на его карте значились лишь убогие координаты X, Y, Z, ведущие обычного человека в тупик, то эти карты говорили о большем.
На них была отмечена пустыня. Оз прикинул масштаб, вспомнил, сколько прошёл, и понял — весь этот песчаный мир размером где-то с пару стран оттуда, из прошлой жизни.
На картах были выделены зоны — от безопасной до запретной…
Безопасная
Нейтральная
Запретная
Оз всмотрелся в координаты и примерно понял, где находится. Нейтральная зона. А точки на его карте — X, Y, Z — уже лежали в запретной.
Это объясняло, как шакалы вообще смогли добраться сюда. Они начинали в безопасной, самой спокойной зоне. Грабили, нападали исподтишка, отступали, когда чувствовали опасность. И так, шаг за шагом, добрались до нейтральной.
Судя по названию, «Пески Вечности» идеально подходило этой пустыне. Здесь солнце никогда не заходило. В буквальном смысле — время не текло. Год, десять лет, сто — всё оставалось неизменным.
Он всмотрелся в карту внимательнее.
Точки X, Y, Z стояли идеально на границах запретной зоны, образуя треугольник. Треугольник словно отсекал нужную территорию — всё, что внутри, было зоной обитания монстров. А остальное...
Оз развернул карты шакалов. На границе безопасной и нейтральной зон виднелись четыре точки. Они образовывали квадрат.
— Квадрат, треугольник... — пробормотал он.
— Что? — Эллис подошла ближе, заглядывая через плечо.
— Башни, — ответил Оз. — Та, откуда я вышел — она была круглой. Точнее, шар. А эти точки... они на границах. Как будто кто-то разбил пустыню на сектора.
Эллис молча смотрела на карту.
— Смотри, — Оз провёл пальцем по линиям. — Каждая фигура обозначает зону. Треугольник — вход в запретную. Квадрат — граница между безопасной и нейтральной. А сами границы... они помечены иначе. Здесь нет монстров. Или по крайней мере их меньше.
Он поднял взгляд на Эллис.
— Если кто-то разбил пустыню, значит, границы между ними можно считать относительно безопасными. А значит... там могут быть поселения. Или даже города.
Эллис молча кивнула, всё ещё вглядываясь в линии на карте.
— Судя по всему, ближайшая граница — вот здесь, — Оз ткнул пальцем в стык между безопасной и нейтральной зонами. — Километров пятнадцать на северо-запад.
Он свернул карту и сунул в рюкзак.
Эллис поправила зонт, прикрывающий её от солнца, и шагнула следом.
Они двинулись вперёд — в пустыне, оставляющие за спиной следы, которые ветер сотрёт через час.