К полудню туман над обителью рассеялся, но легче от этого не стало. Небо вылиняло до белизны, сделалось плоским, пустым; с юга потянуло сухим, пыльным ветром, пахнущим прошлогодней полынью.
Братию загнали в трапезную палату.
Огромное сводчатое помещение с толстыми белёными стенами гудело, как пчелиный улей в дурную погоду. За длинными дубовыми столами, за которыми обычно ели молча, слушая жития святых, сейчас сидело около сотни человек. Постные щи в глиняных мисках давно остыли, подернувшись мутной серой плёнкой, но к деревянным ложкам никто не притронулся.
У дверей, перегородив выход широкой спиной в серой шинели, стоял конный стражник. На поясе у него поскрипывала пустая кожаная кобура, а руку он привычно держал на медной рукояти шашки. Вид вооружённого мужика в святом месте давил на монахов сильнее архиерейского гнева.
Арсений сидел на самом краю лавки, у массивного кирпичного столпа, подпиравшего свод.
Он сидел прямо, низко опустив подбородок, сложив руки на коленях. Но пальцы в правом кармане подрясника не разжимались ни на секунду.
Медь пуговиц давно согрелась от тепла его бедра, стала влажной, скользкой от пота. Это были две тяжёлые литые пуговицы на ушках — такие пришивали на старинные суконные схимы или парадные рясы духовников. Арсений помнил, как они с треском отлетели, когда старец, падая, инстинктивно вцепился в его грудь, а Арсений в ужасе рванулся прочь.
Выбросить их прямо сейчас было невозможно. Под лавками — чистый, выскобленный ножами до белизны пол. Кинешь под стол — звякнет о камень. Сунешь в щель половицы — найдут при первом же обыске.
Обыск будет. Арсений знал это так же верно, как то, что за утреней следует литургия. Он три года учился в губернской гимназии, прежде чем бежать от мира в монастырь, читал столичные газеты и понимал новые порядки куда лучше полуграмотных послушников из курских деревень. С шестьдесят четвёртого года закон в империи изменился: теперь следствие вели не пьяные квартальные надзиратели, а чиновники судебного ведомства — въедливые, холодные господа с университетскими значками на лацканах.
— Братушки, да что ж это… взаперти нас, ровно татей каких, — шептал рядом послушник Федька, мелко и часто крестясь на образ Спаса Нерукотворного над входом. — Сказывают, у отца Савватия в подушке зашиты были ассигнации. Тыщи! От курского купца первой гильдии, на новый придел… Вот и покусились. Точно богомольцы слободские через стену по верёвке перелезли!
— Помолчи, Фёдор, — не оборачиваясь, тихо бросил иеромонах Пафнутий, сидевший напротив. Лицо старца было серым, веки воспалены от бессонницы. — Не лезут через стену со стороны обрыва. Там часовые монастырские до полуночи ходят. И калитка скитская… на засов изнутри была заперта.
Федька осёкся. По столу прокатился глухой, тревожный холодок.
— Как… изнутри? — едва слышно переспросил он.
— Так, — сухо отрезал Пафнутий. — Отец Прохор, как пришёл, засов железным рычагом отжимал. Сам видел. Не было там чужих.
Арсений почувствовал, как по спине между лопаток медленно ползёт капля холодного пота.
Они начинали складывать части. Медленно, неуклюже, по‑мужицки, но неизбежно. Скит старца стоял особняком в берёзовой роще, обнесённый отдельным бревенчатым частоколом. Старец никого не принимал после захода солнца. Если дверь была заперта изнутри, значит, тот, кто вошёл, либо имел ключ, либо… старец сам впустил его в потёмках.
А впустить посреди ночи он мог только двоих: келейника Прохора или Арсения, которому старец лично поручил переписывать каноны перед сном.
Внезапно тяжёлые кованые двери трапезной со скрипом распахнулись. Стражник у входа вытянулся во фрунт, неловко брякнув ножнами о косяк.
В палату вошёл становой пристав Чашников. Фуражку он так и не снял; лицо его за эти часы осунулось и приобрело цвет сырого теста. Следом за ним, неслышно ступая начищенными тонкими штиблетами, вошёл незнакомый господин.
Ему было едва за тридцать. Сухощавый, безукоризненно выбритый, с короткими тёмными бакенбардами по тогдашней петербургской моде. На нём было строгое тёмно‑синее партикулярное пальто с бархатным воротником; в петлице поблескивал серебряный знак Санкт‑Петербургского университета. Из нагрудного кармана свисал тонкий золотой шнурок пенсне.
Господин нёс под мышкой тонкую папку из чёрного коленкора. Взгляд его — серый, рассеянный, скучающий — скользнул по сводам трапезной, задержался на потемневших фресках с мучениками и, наконец, медленно опустился на замерших за столами монахов.
За ними, волоча подол тяжёлой мантии, вошёл игумен Филарет. Старик шёл с опущенной головой, сжимая в кулаке деревянный крест. Было видно, что каждый шаг в присутствии этих чиновников даётся ему как восхождение на эшафот.
— Тишина в собрании, — хрипло гаркнул пристав Чашников, кашлянув в кулак. — Судебный следователь Курского окружного суда, господин Воронов. По указу Его Императорского Величества приступает к дознанию на месте.
Господин Воронов слегка поморщился от громогласного рёва пристава, снял тонкую кожаную перчатку и аккуратно положил её на угол ближайшего монастырского стола — прямо рядом с надтреснутой солонкой.
— Здравствуйте, господа, — произнёс следователь. Голос у него был негромкий, грудной, с лёгким столичным аканьем. Он говорил вежливо, даже мягко, но в этой мягкости было нечто такое, от чего у Арсения заныли зубы. — Прошу извинить за беспокойство в столь скорбный для вашей святой обители час. Но обстоятельства требуют безотлагательных действий.
Воронов раскрыл чёрную папку, вынул чистый лист гербовой бумаги и обмакнул стальное перо в карманную чернильницу.
— Отец игумен уже ознакомил меня со списком братии, — следователь поднял глаза, и стекло его пенсне блеснуло в тусклом свете оконных бойниц. — Картина преступления в келье отца Савватия… весьма любопытна. Деньги действительно не тронуты. Следов взлома на окнах нет. Убийца не просто знал покойного — покойный не ждал от него нападения.
По рядам монахов прошёл стон. Кто‑то громко всхлипнул.
— Посему, — Воронов плавно перелистнул страницу, — до прибытия господина прокурора и господ присяжных экспертов мы начнём с ближнего круга. С тех, кто имел доступ в скит во внеурочные часы.
Следователь опустил палец на строку в бумаге.
— Послушник Арсений Ильин. Кто из вас?
Тишина в трапезной сделалась такой плотной, что стало слышно, как за толстым стеклом бьётся первая весенняя муха.
Арсений медленно разжал пальцы в кармане. Медные пуговицы тихо опустились на дно подкладки.
Он поднялся с лавки. Подол подрясника зашелестел о солому на полу. Правый рукав он держал плотно прижатым к боку, пряча заскорузлое, пахнущее тиной сукно под складками ткани.
— Я, — сказал Арсений.
Воронов поправил пенсне и в упор посмотрел на юношу сквозь два кругляшка шлифованного стекла. На секунду Арсению показалось, что следователь смотрит не на его бледное лицо и не на круглые очки, а прямо сквозь сукно — туда, где лежала медь, сорванная с груди мертвеца.
— Подойдите, послушник, — негромко сказал следователь. — Нам с вами придётся вернуться в скит. Вы покажете мне, как именно лежали книги на столе почившего.