Да. Тогда вторая глава не должна начинаться «с нуля» и заново объяснять Ливена Харна, пир и обстановку. Она должна подхватить конец первой: гости уже вошли, Каэль и Товен заметили странную лошадь, в крепости появился новый ритм, а камень над воротами ответил глухо.
Ниже переписанная вторая глава как прямое продолжение первой. Темп — медленнее, но с внутренним напряжением.
Глава 2
Строка, которую выскоблили
Камень над воротами ответил глухо.
Товен услышал это тоже. Он перестал улыбаться и поднял голову к стене, где двое каменщиков стояли на узкой деревянной площадке. Один держал железный молоток, второй — дощечку с отметками. Они переглянулись, но сразу сделали вид, что ничего особенного не произошло.
В Варенгарде умели не замечать плохих знаков.
Не потому что не верили в них. Наоборот. Просто если обращать внимание на каждый скрип, трещину и ночной стук в стене, крепость быстро переставала быть крепостью и превращалась в место, где все ждут беды.
— Глухо, — сказал Товен.
— Слышал.
— Это плохо?
Каэль посмотрел на южные ворота. Решётка уже опустилась, цепи легли в пазы, чужая свита исчезла во внутреннем дворе. Остались только следы колёс на снегу и несколько слуг, которые спорили, куда относить дорожные сундуки Меротов.
— Для стены — да.
— А для нас?
— Для нас обычно всё, что плохо для стены, тоже плохо.
Товен хотел ответить, но с восточной арки к ним уже шёл один из младших распорядителей. Тощий, краснощёкий, с выражением человека, которому поручили важное дело и не объяснили, как остаться живым после его выполнения.
— Каэль Арвант, — сказал он, остановившись на безопасном расстоянии. — Хранитель печатей велел вам явиться в счётную комнату.
Каэль не двинулся.
— Сейчас?
— Он сказал: «Пока он не решил сделать вид, что его это не касается».
Товен тихо присвистнул.
— Это точно Олрин.
Распорядитель посмотрел на Товена.
— Вас тоже.
— Меня?
— Он сказал: «И рыжего прихвати. Если он уже всё равно подслушал, пусть будет полезен».
Товен на миг оскорбился.
— Я не подслушал. Я сделал выводы.
— Ему передать?
— Не надо.
Они пошли через малый переход. За спиной продолжали разгружать повозки. Каэль обернулся только один раз.
Последнюю лошадь уже увели. Не к общим стойлам. К боковому загону.
Один из людей Мерота шёл рядом и держал повод слишком коротко. Лошадь мотала головой, но он не отпускал.
Каэль запомнил его лицо.
Узкое. Невыспавшееся. Короткая тёмная борода. Правая рука всё время рядом с плащом, будто под ним лежало что-то важнее меча.
Товен заметил, куда он смотрит.
— Это из-за него?
— Не знаю.
— Ты так говоришь, когда уже почти знаешь.
— Тогда зачем спрашиваешь?
— Мне нравится участвовать.
Счётная комната находилась между архивным коридором и старой кладовой, где держали печати, мерные гири и копии дорожных налогов. Здесь всегда было сухо. Олрин говорил, что сырость портит записи быстрее огня, потому что огонь хотя бы честен.
Сам Олрин стоял у высокого стола и смотрел на открытую ведомость.
Рядом лежал маленький нож для соскабливания чернил.
Каэль заметил нож сразу.
Товен тоже.
— Закрой дверь, — сказал Олрин.
Товен закрыл.
— Не ты. Каэль.
Товен обиженно отступил, а Каэль проверил засов. Потом Олрин указал на стол.
— Смотрите.
Ведомость была дорожной. Не та дощечка с именами, которую Каэль видел утром, а большая книга в кожаном переплёте. В такие вносили не гостей за столом, а тех, кто пересекал внешние ворота с правом ночёвки.
Строки шли ровно. Имя, знак, число людей, лошади, груз, выданные пластины.
Одна строка была испорчена.
Не зачёркнута.
Выскоблена.
На месте имени осталась шероховатая полоса. Поверх неё аккуратно написали: «не прибыл, болен в дороге».
— Это про Харна? — спросил Каэль.
Олрин посмотрел на Товена.
— Рот у тебя, как разбитое ведро.
— Я не успел никому, кроме него.
— Это не оправдание. Это расписание.
Товен благоразумно замолчал.
Олрин повернул книгу к Каэлю.
— Ливен Харн должен был прибыть до основной свиты. Один человек, одна лошадь, один закрытый футляр. Запрос на проход был подан заранее печатью Старого Венца.
— Он не прибыл.
— Так написано.
— Но вы не верите.
— Я верю чернилам, когда знаю руку, которая их положила. Эту руку я не знаю.
Каэль провёл взглядом по строке, не касаясь бумаги.
— Кто мог править вашу книгу?
— Тот, кто имел к ней доступ.
— Таких много?
Олрин улыбнулся. Без радости.
— В этой комнате? Трое. Я, Товен и покойный Эллас, который умер восемь лет назад и даже тогда писал ровнее вас обоих.
— Значит, кто-то вошёл сюда.
— Или книга выходила отсюда.
Это было хуже.
Книга ворот не покидала счётную комнату. По крайней мере, так говорили правила. А правила в Варенгарде нарушали часто, но редко признавали, что они вообще существуют.
— Сегодня ночью? — спросил Каэль.
— Не знаю.
Олрин закрыл книгу и положил ладонь на переплёт.
— До прибытия Меротов я проверял ведомости. Строка Харна была цела. После прибытия я открыл книгу снова, и вот это.
— Вы говорили герцогу?
— Ещё нет.
— Почему?
— Потому что герцог сейчас принимает Лисандра Мерота в оружейной. Если я войду и скажу, что кто-то подделал воротную книгу, разговор станет другим. Иногда полезно сначала понять, каким именно другим.
Товен поднял руку.
Олрин даже не посмотрел.
— Нет.
— Я ещё не спросил.
— Уже видно.
— А если Харн всё-таки приехал раньше, но его впустили без записи?
Олрин медленно повернул голову.
— Вот теперь спросил.
— Это возможно?
— В Варенгарде возможно всё, для чего есть ключ, страх или приказ.
Каэль вспомнил последнюю лошадь. Пятно на седельной сумке. Человека Мерота, который не подпускал конюхов.
— Его лошадь могла прийти с основной свитой.
— Могла, — сказал Олрин. — Но тогда кто-то должен был объяснить, почему у свиты лишняя лошадь.
— Болезнь в дороге.
— Удобное слово.
Они замолчали.
За стеной кто-то прошёл по коридору. Шаги были тяжёлыми. Северные сапоги. Потом тише — второй человек, вероятно слуга. Голоса не остановились у двери и ушли дальше.
Товен выдохнул только после этого.
— Что нам делать?
Олрин посмотрел на него так, будто вопрос был неприличным.
— Тебе — ничего.
— Это худшее поручение.
— Зато выполнимое.
— Я могу проверить копии.
— Ты можешь сидеть на нижнем столе вечером и записывать то, что тебе скажут.
— А то, что не скажут?
— Забудешь, пока я не разрешу вспомнить.
Товен поморщился.
Каэль спросил:
— А мне?
Олрин открыл маленький ящик и достал оттуда три тонкие железные пластины. Гостевые знаки. На каждом был вырезан номер, метка ворот и короткая зарубка, показывающая, через какой проход вошёл человек.
— На пиру ты будешь на боковой галерее. Не для красоты. Смотри, у кого из Меротов есть знак, у кого нет. Особенно у того охранника, который увёл лошадь.
— Если увижу?
— Не подходи.
— Тогда зачем смотреть?
— Чтобы потом сказать мне, что именно ты не сделал.
Товен фыркнул.
Олрин убрал пластины.
— И ещё. Не трогай их вещи.
Каэль не ответил сразу.
— Это вы уже говорили.
— Значит, повторю медленнее. Не трогай вещи Меротов. Не ремни. Не футляры. Не печати. Не седло. Даже если очень захочется узнать, что они помнят.
Товен отвёл глаза.
Он знал. Не всё, но достаточно.
Каэль посмотрел на испорченную строку в книге.
Иногда ему казалось, что в Варенгарде все делают вид, будто его дара нет, пока им не требовалось воспользоваться. На кухне об этом шутили. В храме — шептались. В верхних покоях — говорили иначе: «чувствительность крови», «родовой слух», «неудобная особенность».
Никто не называл просто.
Никому не хотелось.
— Я не собирался, — сказал он.
Олрин прищурился.
— Вот именно такие обещания и опасны.
Дверь открыли только спустя несколько минут.
В коридоре стало шумнее. Гостей развели по комнатам, и теперь крепость возвращалась к делу. Кто-то нёс жаровню. Кто-то искал тёплые меха для южан. Две служанки спорили о том, положено ли ставить в гостевых комнатах серебряные чаши, если гости привезли свои.
Варенгард не любил чужих вещей.
Чужие вещи тоже, кажется, не слишком любили Варенгард.
Каэль и Товен вышли из счётной комнаты вместе. Олрин задержался внутри.
— Он напуган, — сказал Товен.
— Олрин?
— Да.
— Олрин не пугается. Он раздражается заранее.
— Нет. Сегодня другое.
Каэль не стал спорить.
У восточного крыла их остановил Кадор Верр, капитан внутренней стражи. Широкий, коротко остриженный, с лицом человека, который не видел пользы в длинных предложениях.
— Арвант.
Каэль остановился.
— Капитан.
Кадор посмотрел на Товена.
— Рыжий — прочь.
— У меня имя.
— Прочь, имя.
Товен открыл рот, потом увидел лицо Кадора и решил проявить редкую мудрость. Ушёл, но не далеко. Каэль был уверен, что он остановится за ближайшим поворотом.
— Герцог знает, что вызывал тебя Олрин? — спросил Кадор.
— Не знаю.
— Плохой ответ.
— Зато короткий.
Кадор не оценил.
— Вечером держись ближе к залу. Если кто-то из гостей выйдет через служебный переход, не геройствуй. Сообщи стражнику.
— Почему мне это говорят?
— Потому что ты смотришь туда, куда остальные не хотят.
Это была почти похвала.
У Кадора всё звучало как предупреждение.
— Что-то случилось? — спросил Каэль.
Капитан посмотрел на дверь восточного крыла.
— Пока нет.
— Это тоже плохой ответ.
— Зато короткий.
И ушёл.
Каэль остался в коридоре.
Из-за двери гостевого крыла донёсся женский голос. Негромкий, но ясный.
— Отец, если он дошёл, скрывать это опаснее.
Ответа Каэль не услышал.
Потом заговорил мужчина. Лисандр Мерот. Слишком тихо, чтобы разобрать слова. Но тон был не сердитый. Усталый.
Каэль не стал подходить ближе.
В этот момент дверь открылась.
Илиана Мерот вышла в коридор одна.
На ней всё ещё было дорожное платье, но плащ она сняла. В руках держала книгу в тёмной обложке. Не толстую. Больше похожую на личный журнал, чем на архивный том.
Она заметила Каэля.
Пауза вышла слишком долгой, чтобы притвориться случайной.
— Вы часто стоите у дверей? — спросила она.
— Только когда они открываются.
— Удобное объяснение.
— На Севере любят удобные вещи.
— Не заметила.
— Вы здесь меньше дня.
— Уже достаточно, чтобы понять: здесь любят прочные вещи. А удобство считают слабостью.
Каэль не ответил.
Илиана посмотрела в сторону, где ушёл Кадор.
— Вас предупредили держаться подальше?
— От дверей?
— От нас.
— Предупреждают обычно тех, кто уже подошёл слишком близко.
Она чуть склонила голову.
— Значит, мы оба поздно начали быть осторожными.
Из комнаты за её спиной позвал Лисандр:
— Илиана.
Она не обернулась сразу.
— Вечером будет пир, — сказала она Каэлю.
— Мне говорили.
— Вы будете в зале?
— Почти.
— Это как?
— На галерее. Там, где видно, но не слышно слишком много.
— Сомневаюсь, что это вас остановит.
Каэль впервые за день почти улыбнулся.
— Вы быстро делаете выводы.
— Я их не делаю. Я собираю.
Она вернулась в комнату, закрыв дверь мягко, без стука.
Каэль ещё несколько секунд смотрел на дерево двери. Потом услышал тихое покашливание из-за поворота.
— «Я их не делаю. Я собираю», — прошептал Товен, появляясь из тени. — Хорошая фраза. Угрожающая. Мне не нравится.
— Ты должен был уйти.
— Я ушёл. Просто недалеко.
— Кадор узнает — повесит тебя на воротах.
— Нет. Он сначала спросит, зачем я там оказался, а я скажу, что изучал архитектуру.
— Он не поверит.
— Тогда повесит.
Они пошли к кухонному переходу.
Варенгард готовился к вечеру.
В большом зале ставили столы. На лавки стелили шкуры. Над главным местом расправляли тёмное полотнище со знаком Варенов: железные ворота с семью шипами. Слуги спорили из-за серебра, Хелла ругалась из-за соли, младшие распорядители пытались выглядеть важнее, чем были.
Снаружи уже темнело.
На Севере вечер приходил рано, особенно зимой. Он не спрашивал, закончили ли люди разговоры, успели ли гости отдохнуть, успели ли хозяева решить, кто им друг, а кто письмо с ножом внутри.
Каэль стоял у бокового стола и смотрел, как Хелла ставит открытую чашу с солью.
— Руками не трогать, — сказала она, даже не оборачиваясь.
— Я ничего не трогал.
— Ты ещё ничего не трогал. Разница большая.
Товен взял у поварёнка стопку чистых табличек.
— Сегодня все говорят ему не трогать вещи.
— Потому что сегодня у всех появилась капля разума, — сказала Хелла. — Поздно, но приятно.
Каэль посмотрел на чашу с солью.
Крупицы были белыми, неровными, дорогими. Их привезли издалека. Через дороги, которые держали Варены. Через чужие пошлины. Через чужие руки.
Вечером эту соль передадут гостям.
Пока она открыта, слово гостя должно быть услышано.
Таков обычай.
Но Каэль уже видел испорченную строку в воротной книге. Видел лошадь. Слышал голос Илианы за дверью: «если он дошёл…»
И теперь обычай казался ему не знаком гостеприимства.
А ловушкой, которую все добровольно садились соблюдать.
Первые гости вошли в зал после удара вечернего колокола.
Не сразу все. Сначала младшие Варены, потом люди Мерота, потом служители Храма Последнего Дыхания, которых посадили ближе к выходу. Даррен пришёл раньше отца и сразу занял место рядом с креслом, предназначенным Илиане. Он выглядел довольным.
Каэль поднялся на галерею.
Отсюда зал казался почти спокойным. Люди занимали места, смеялись, кивали знакомым. Слуги разливали вино. В очагах потрескивали поленья. Если не знать, куда смотреть, можно было решить, что это обычный приём.
Каэль знал.
Он нашёл глазами охранника с последней лошадью.
Тот сидел за нижним столом. Гостевой знак у него был. Каэль увидел край пластины, когда мужчина поднял руку к кубку.
Знак был настоящий.
Но рука дрожала.
Не сильно.
Достаточно.
Илиана вошла вместе с отцом. На ней было тёмное платье с серебряными строками на рукавах. В дорожной свите она выглядела как часть Старого Венца. В зале Варенгарда — как человек, который принёс с собой другое правило чтения.
Она села рядом с Дарреном.
Тот что-то сказал. Она ответила.
Каэль не слышал слов, но по лицу Даррена понял: ответ ему не понравился, хотя он ещё не решил, можно ли обидеться.
Товен появился на галерее на одно мгновение, хотя должен был быть внизу.
— Я видел книгу, — прошептал он.
— Какую?
— У Илианы. На обложке нет названия. Но на корешке — тот же знак, что был у Харна в ведомости. Личная печать Лисандра.
— Ты уверен?
— Я рыжий, не слепой.
— Возвращайся вниз.
— А если что-то случится?
— Тогда хотя бы один из нас будет там, где должен.
Товен поморщился.
— Ненавижу, когда ты говоришь разумно.
Он исчез.
Пир начался с дыма.
В зал внесли чашу с углями, бросили туда сухую траву. Дым пошёл горький, резкий, северный. Он прошёл между столами, задел лица гостей, поднялся к галерее.
Каэль вдохнул и на миг почувствовал не траву.
Снег.
Лошадиную пену.
Кожу ремня.
Он резко выдохнул.
Нет.
Не сейчас.
Внизу Арвальд Варен поднялся.
— Дом Варен принимает дом Мерот за своим столом. Пока хлеб не убран и соль не закрыта, слово гостя будет услышано, даже если оно не понравится хозяину.
Лисандр Мерот поднялся следом.
— Дом Мерот принимает хлеб и соль. Пока мы сидим за этим столом, память о старых спорах не станет причиной новой обиды.
Слова были обычными.
Но Каэль смотрел не на говорящих.
Он смотрел на охранника у нижнего стола.
При слове «память» тот опустил глаза.
При слове «обида» сжал кубок.
А когда соль пошла по столу и дошла до людей Мерота, он не взял её.
Просто передал дальше.
Каэль запомнил это.
Первые разговоры были пустыми. Дорога. Погода. Перевалы. Цены на зерно. Болезни среди лошадей. Южане говорили мягко, северяне коротко. Все улыбались ровно настолько, насколько требовал стол.
Даррен говорил с Илианой.
— В Старом Венце, наверное, считают нас грубыми, — сказал он достаточно громко, чтобы слышали рядом.
— В Старом Венце считают грубыми всех, кто пишет договоры короче трёх страниц.
— Тогда мы грубы. У нас хороший договор помещается на лезвии ножа.
— Его трудно хранить в архиве.
— Зато легко напомнить.
Несколько человек усмехнулись.
Илиана улыбнулась не сразу.
— Удобно, когда закон можно носить у пояса.
— Закон должен быть рядом с рукой.
— Или выше.
— Где же?
— В голове.
Даррен выдержал паузу.
— Вы говорите как человек, который не видел, как быстро голова отделяется от тела.
За столом стало тише.
Арвальд посмотрел на сына.
Этого хватило, чтобы Даррен понял: дальше нельзя.
Илиана опустила взгляд на соль у края тарелки.
— Зато я читала о людях, которые думали только рукой. Их решения обычно исправляли те, у кого голова всё же осталась.
Лисандр Мерот поставил кубок на стол.
Не громко.
Но Каэль услышал.
Пир продолжался.
Через час в зале стало жарко. Люди заговорили громче. Слуги меняли блюда. Хелла прошла вдоль стен и одним взглядом заставила двух поварят нести похлёбку ровнее. Товен сидел у нижнего стола и делал вид, что записывает только то, что ему велели.
Каэль уже начал думать, что вечер будет тянуться долго, как все осторожные вечера.
Потом охранник Мерота поднялся.
Тот самый.
Он сказал что-то соседу и пошёл к боковой двери.
Не торопясь.
Слишком спокойно.
Каэль спустился с галереи по служебной лестнице.
Внизу его перехватила Хелла.
— Куда?
— Воздух.
— Второй раз за день это плохая ложь.
— Тогда не буду повторять.
Она посмотрела на него внимательно. Потом отступила на полшага.
— Не трогай ничего голыми руками.
— Все сговорились?
— Нет. Просто ты предсказуем.
Каэль вышел в боковой переход.
Шум зала сразу стал глухим.
Факелы здесь горели редко. На полу лежала тень от решётки окна. За первым поворотом Каэль остановился.
На камне была свежая капля воска.
Чёрная.
Варенгард не пользовался чёрным воском. Для гостевых знаков брали серый. Для хозяйственных печатей — жёлтый. Чёрный воск привезли Мероты.
Каэль присел.
Не коснулся.
Просто посмотрел.
Рядом в пыли отпечатался след сапога. Гладкая подошва. Южная.
Он пошёл дальше.
В малом дворе было темно. Снег не чистили, только протаптывали дорожки. Из конюшни тянуло теплом. Лошади фыркали, переступали, били копытами по доскам.
Охранник стоял у бокового загона спиной к двери.
В руках у него был кожаный футляр.
Не тот большой дорожный футляр, о котором говорилось в ведомости. Меньше. Личный.
Он держал его так, будто внутри было не письмо, а чьё-то горло.
Доска под ногой Каэля скрипнула.
Охранник обернулся.
Несколько секунд они молчали.
— Вам нельзя здесь быть, — сказал он.
— Я из этой крепости.
— Это не ответ.
— Сегодня мне это уже говорили.
Охранник не улыбнулся.
Вблизи он выглядел хуже, чем в зале. Усталость легла под глаза тёмными кругами. На рукаве пятно. Замытое, но не до конца.
— Возвращайтесь, — сказал он.
— После вас.
— Я не хочу ссориться.
— Я тоже.
— Тогда уйдите первым.
Каэль посмотрел на футляр.
— Ливен Харн заболел?
Рука охранника дёрнулась.
Не к мечу.
К футляру.
Ответ уже был получен.
— Кто сказал вам это имя? — спросил он тихо.
— Его выскоблили плохо.
Теперь охранник стал по-настоящему бледным.
За дверью послышались шаги.
Он быстро спрятал футляр под плащ.
В конюшню вошла Илиана Мерот.
Одна, с маленькой закрытой лампой в руке.
Она увидела Каэля, потом охранника.
— Раван.
Одно слово.
Охранник поклонился.
— Леди.
— Вас ищет мой отец.
— Я сейчас вернусь.
— Сейчас — это сейчас.
Раван задержался ещё на миг. Потом прошёл мимо Каэля к выходу. У двери тихо сказал:
— Леди, здесь холодно.
— Я заметила.
Он ушёл.
В конюшне остались лошади, пар от их дыхания и свет лампы.
Илиана подошла к боковому загону. Лошадь дёрнула ухом, но не отступила. Девушка подняла лампу и осмотрела седло.
— Её нужно было расседлать сразу.
— Ваш человек не позволил.
— Он не мой.
— Он приехал с вами.
— В Старом Венце это не всегда одно и то же.
Каэль посмотрел на неё.
Она говорила ровно. Не оправдывалась. Скорее заранее отмеряла, сколько может сказать.
— Харн должен был приехать до вас, — сказал он.
— Да.
— Но не приехал.
— Это неизвестно.
— В ведомости написали, что он заболел.
— Ведомости часто пишут то, что помогает пережить день.
— А ночь?
Илиана впервые посмотрела прямо на него.
— Ночь обычно требует другого текста.
Снаружи прошёл стражник. Тени скользнули по стене и исчезли.
Каэль спросил:
— Что он вёз?
— Вопрос, на который вам не должны отвечать.
— Мне часто не отвечают. Это не мешает спрашивать.
— Мешает жить дольше.
— Вы предупреждаете?
— Проверяю, понимаете ли вы цену любопытства.
Каэль почти усмехнулся.
— В этой крепости любопытство дешевле молчания.
Илиана опустила лампу. Свет лег на седельную сумку. Край ткани выглядывал из-под клапана — узкий, тёмный, испачканный.
Она заметила.
Каэль тоже.
Никто не коснулся.
— Если Харн вошёл в Варенгард, — сказала Илиана тише, — это нужно узнать до моего отца.
— Почему?
— Потому что тогда мой отец узнает не первым.
— А кто?
Она не ответила.
Вот он, подумал Каэль. Настоящий вопрос. Не где Харн. Не жив ли он. А кто успел узнать раньше тех, кто имел право знать.
Илиана повернулась к выходу.
— Мне нужно вернуться.
— И сделать вид, что всё в порядке.
— У вас это тоже неплохо получается, Каэль Арвант.
Он напрягся.
— Кто сказал вам имя?
— Его несложно узнать, если слушать, где люди делают паузы.
— Вам лучше не произносить его при Даррене.
— Почему?
— Решит, что вы тратите внимание не туда.
— А вы?
— Я решу, что вы уже знаете.
Она чуть склонила голову.
— Тогда до следующей паузы.
И вышла.
Каэль остался рядом с лошадью.
Он знал, что нужно уйти. Вернуться на галерею. Доложить Олрину. Не трогать ничего голыми руками, как велели все, кто сегодня внезапно решил быть разумным.
Лошадь переступила.
Седельная сумка качнулась.
Клапан приоткрылся чуть сильнее.
Каэль протянул руку.
Не к сумке.
К оборванному ремню.
Кожа была холодной.
Сначала ничего не произошло.
Потом в пальцах появилась дрожь. Не голос. Не видение. Короткий обрывок движения: лошадь в темноте, резкий рывок поводьев, человек падает в снег, футляр прижимают к груди. Кто-то говорит совсем рядом, но ветер забирает слова.
Каэль хотел отпустить.
Не успел.
Одно слово осталось.
Не в ушах.
Глубже.
Пепел.
Он убрал руку и несколько мгновений стоял неподвижно.
Потом поправил клапан сумки, чтобы ткань снова скрылась внутри, и вернулся в зал другим путём.
На галерее его уже ждал Товен.
— Ты долго дышал воздухом.
— Воздух попался сложный.
— Олрин спрашивал.
— Что сказал?
— Что у тебя кровь пошла из носа.
— Почему именно это?
— Достаточно неприятно, чтобы не проверять.
Каэль посмотрел вниз.
Пир продолжался. Даррен говорил с Илианой. Лисандр Мерот слушал герцога. Раван сидел за нижним столом и не ел. Его руки лежали на коленях, но теперь Каэль знал: под плащом у него был футляр.
Пустой или нет — неизвестно.
Илиана подняла глаза на галерею.
На миг.
Потом снова повернулась к Даррену.
Товен шепнул:
— Ну?
— Что?
— Насколько плохо?
Каэль не сразу ответил.
В зале было жарко от очагов. На столах стояли хлеб, мясо, соль и вино. Люди смеялись. Гости благодарили хозяев. Хозяева делали вид, что верят благодарности.
Всё выглядело правильно.
Вот что было неприятно.
— Харн не просто заболел, — сказал Каэль.
— Умер?
Каэль посмотрел на знак Варенов над главным столом.
Железные ворота. Семь шипов.
Закрытая дорога.
— Нет, — сказал он. — Думаю, он дошёл.