Лойд открыл глаза.
За окном висело тяжёлое, серое небо — то самое, что не даёт ни дождя, ни солнца, просто давит сверху, как мокрая ткань. Такое небо не обещает ничего — ни грозы, ни просвета, просто существует, равнодушное и плотное, как потолок в старой больнице. Свет в комнате был тусклым, рассеянным, он не падал — он просто присутствовал, едва касаясь углов и поверхностей. Тени не было. Был только серый полумрак, от которого время суток угадать было невозможно.
Лойд несколько секунд лежал неподвижно, глядя в потолок. На нём было старое пятно от протечки — он его знал наизусть, давно уже не замечал, но сейчас взгляд зацепился сам. Мозг неспешно возвращался в тело, как вода, которую медленно вливают в сосуд.
Первым делом — телефон. Рука потянулась сама, раньше мысли. Экран вспыхнул холодным светом.
14:02
«Твою же мать.»
Он ещё раз посмотрел на цифры. Они не изменились.
«Восемнадцать часов. Я что — вообще умер?»
Лойд медленно сел. В голове стояла та особенная, ватная тишина, которая бывает после слишком долгого сна — не отдохнувший, а словно выжатый досуха. Комната пахла сном — тепло, немного душно, с той застоявшейся ноткой, которая появляется, когда окно не открывали несколько дней. Он потёр лицо ладонями, прогоняя остатки темноты, встал и побрёл делать то, что принято делать по утрам — пусть даже это утро наступило в два часа дня.
После того как все дела были закончены, они сидели с Розой за кухонным столом.
На кухне пахло едой — чем-то простым и домашним, без претензий. Окно здесь было больше, чем в комнате Лойда, и серый свет с улицы лежал на столешнице ровной, бесцветной полосой. Роза сидела напротив, держа телефон двумя руками, слегка наклонив голову — большие пальцы двигались по экрану с той механической быстротой, которая говорит об одном: человека здесь нет, здесь только тело.
Лойд жевал молча, наблюдая за ней краем глаза.
— Ты сегодня что-то рано пришла из школы.
Роза не подняла взгляда.
— А, да, нам урок отменили, вот я и здесь.
— А подружки? — он чуть наклонил голову. — Обычно ты с ними до вечера треплешься.
Она на долю секунды оторвалась от экрана — посмотрела на него, коротко, почти незаметно — и тут же вернулась к телефону.
— Сегодня погода не для разговоров.
— Ну надо же, — сказал Лойд ровно.
Он снова уставился в свою тарелку, но что-то уже зацепилось внутри и не отпускало. Дело было не в том, что она пришла раньше — такое случалось, хоть и редко. Дело было в том мгновении, когда она всё-таки посмотрела на него. В её глазах мелькнуло что-то, что она явно не собиралась показывать. Не страх, нет. Что-то тише. Что-то вроде усталости, которой не должно быть у человека её возраста.
«Мне показалось? Или у неё и правда что-то случилось?»
Лойд доел. Роза тоже — почти не глядя на еду, автоматически. Он встал, собрал тарелки и принялся мыть посуд, глядя в окно на серую улицу.
«В любом случае — не скажет. Не мне.»
Вода текла, тарелки звякали, Роза ушла к себе. Всё было как обычно.
Лойд лежал на кровати, смотрел в потолок и ни о чём особенном не думал, когда телефон коротко завибрировал.
Сообщение от отца.
«Привет, сынок. Можешь купить молока? Сегодня буду поздно, могу не успеть.»
Лойд поставил лайк — большой палец вверх — и положил телефон на грудь.
«Ладно. Заодно пройдусь.»
Он поднялся, покопался в шкафу и натянул оранжевую толстовку — простую, слегка застиранную, любимую именно за это. Чёрные штаны, и главное — красные кроссовки, которые он зашнуровывал всегда немного дольше, чем нужно, просто потому что любил, когда всё сделано аккуратно.
Он вышел в коридор, крикнул в сторону комнаты Розы:
— Я в магазин. Скоро буду.
Тишина. Потом:
— Ладно.
Лойд закрыл за собой дверь.
На улице было холодно — не той злой, зимней холодностью, а по-осеннему промозглой, когда воздух будто сырой насквозь и забирается под одежду раньше, чем успеваешь застегнуться. Это был тот особый холод, который не бьёт сразу — он входит постепенно, просачивается сквозь ткань, обнимает запястья, забирается за воротник. Через минуту после выхода из подъезда Лойд уже чувствовал его на щеках — лёгкое, почти неприятное покалывание, как будто кожа только сейчас вспомнила, что на улице октябрь.
Небо над крышами домов лежало низко и плотно, без единого просвета — ни голубого пятна, ни белого края, ничего. Просто серая масса, равномерная и бесконечная, как штукатурка. Деревья вдоль дороги стояли почти голые — кое-где ещё держались последние листья, тёмно-жёлтые, скрученные по краям, обречённые. Ветер срывал их по одному и нёс вдоль тротуара, шурша по асфальту с тем сухим, усталым звуком, который почему-то всегда немного тоскует.
Асфальт был тёмным — не от дождя, просто от влаги в воздухе, которая оседала на всём и делала мир чуть тяжелее, чуть темнее, чуть реальнее. Лужи стояли в выбоинах у края дороги, матовые, без отражений — небо в них не отражалось, потому что небо и так было везде.
Людей на улице было немного. Редкие прохожие шли быстро, втянув головы в плечи, не глядя по сторонам — каждый в своём маршруте, в своей спешке, в своём молчании. Город в такую погоду будто сбрасывал лишнее — никаких открытых кафе, никаких праздных голосов, только шаги, шорох листьев и где-то далеко — тихий гул машины за поворотом.
Лойд шёл иначе. Не торопясь, руки в карманах, взгляд слегка опущен. Красные кроссовки мерно касались тротуара. Он не думал ни о чём конкретном — просто шёл, дышал сырым воздухом, слушал город. Иногда этого было достаточно.
«Хотя бы за молоком думать не надо.»
Он свернул за угол и двинулся в сторону магазина.