Старика звали Джованни, и он приходил в поместье раз в неделю, по средам, с той же неукоснительностью, с какой приходили дождь с востока и вечерний бриз с озера. Он не был садовником в строгом смысле — садом занимался другой человек, молчаливый парень из деревни, — но именно Джованни подрезал лимонные деревья, когда те начинали ветвиться не в ту сторону; именно Джованни поправлял гравий на аллее, размытый дождями; именно Джованни смазывал петли ворот тем самым маслом, которое, как подозревал Маттео, не давало им заржаветь уже три столетия. Он был из тех стариков, чей возраст не поддаётся определению: ему можно было дать и шестьдесят, и восемьдесят, и даже сто — спина его, согнутая годами, хранила то особое, узловатое достоинство, какое бывает у старых олив, чьи стволы скручены ветрами, но корни держатся глубоко.
Маттео столкнулся с ним в лимонной аллее, когда вышел после завтрака — голова его, всё ещё полная вчерашних дневников и неоконченного Шопена, требовала свежего воздуха. Дождь прошёл, и сад дышал той влажной, почти тропической свежестью, какая бывает только после долгого ливня, когда земля ещё не впитала всю воду и каждая травинка, каждый лист, каждый камешек на гравии блестят, как покрытые лаком. Джованни стоял на коленях у одной из кадок, подрезая нижние ветки лимона — те, что начинали желтеть и сохнуть, — и тихо напевал что-то себе под нос. Песня была старая, диалектная, из тех, что поют не для слушателя, а для ритма работы, и Маттео, подойдя ближе, разобрал только отдельные слова: "...вода... луна... лимон...".
— Доброе утро, — сказал он, останавливаясь поодаль, чтобы не мешать.
Старик поднял голову. Лицо его, изрезанное морщинами, как старая карта изрезана линиями дорог, осветилось улыбкой — той особой, беззубой и оттого по-детски открытой улыбкой, какой улыбаются только очень старые люди и очень маленькие дети.
— Доброе, синьор, доброе, — отозвался он, откладывая секатор. — Вы не бойтесь, я не кусаюсь. Я Джованни. Мой дед служил у Д’Амбруази, и мой отец, и я. Мы тут, считай, как мебель. Только мебель не стареет, а мы, — он хрипло рассмеялся, — стареем, как видите.
— Ваш дед, — повторил Маттео, присаживаясь на край соседней кадки. Терракота была тёплой от утреннего солнца, и тепло это, проникая сквозь ткань брюк, почему-то успокаивало. — Давно он служил?
— О, давно. — Джованни снял соломенную шляпу, протёр лоб рукавом. — Он ещё синьора Леонардо мальчишкой помнил. Ну, то есть... — он запнулся, нахмурился, словно поправляя сам себя, — то есть синьора Леонардо-старшего. Прадеда нынешнего. Они все на одно лицо, Д’Амбруази. Прямо до удивления. Я, бывало, мальцом смотрел на портреты в библиотеке и путал — который Леонардо, который Алессандро. А дед мой, покойник, говорил: "Ты, Джованни, на лица не смотри. Ты на руки смотри. У каждого свои руки".
— И какие же руки у нынешнего Леонардо? — спросил Маттео.
Джованни хитро прищурился, и в его выцветших голубых глазах, всё ещё ярких на коричневом от загара лице, мелькнуло что-то похожее на осторожность.
— Руки как руки. Золотые. Он же гобелены ткёт. Вы видели, небось? Красота неописуемая. Только медленно очень. Дед говорил, его дед ещё этот гобелен помнил. И мой дед помнил. И я помню. А он всё ткётся. — Он снова засмеялся, но смех на этот раз вышел не таким лёгким, и Маттео заметил, как пальцы старика теребят поля шляпы — быстро, нервно. — Ну да это господское дело. Нам, крестьянам, не понять.
Маттео помолчал. Лимоны пахли остро, горьковато, и запах этот, смешанный с запахом мокрой земли и озёрной воды, создавал то особенное, густое благоухание, какое невозможно воссоздать ни в одних духах. Где-то в доме, за открытым окном второго этажа, Кьяра играла гаммы — монотонные, размеренные, поднимающиеся и опускающиеся, как волны.
— А вы, синьор, — заговорил вдруг Джованни, не поднимая глаз от шляпы, — вы ведь у нас недавно? Я смотрю, вы в библиотеке всё сидите. Синьора Маргарита, она это любит. Она, знаете, расцветает, когда в доме появляется... — он опять запнулся, и пальцы его сжались на полях шляпы так, что солома хрустнула, — ...когда в доме появляется человек, который любит книги. Как синьор Андреа, бывало. Тот тоже всё сидел в библиотеке, читал, писал что-то. Ох, она его любила.
Маттео нахмурился.
— Андреа? — переспросил он. — Я не знаю никакого Андреа. Среди Д’Амбруази? Я думал, в семье только Леонардо, Маргарита и Кьяра.
Джованни поднял на него глаза, и в этих глазах, на мгновение ставших серьёзными, трезвыми, без тени стариковской рассеянности, мелькнуло что-то странное — не испуг, скорее, осознание ошибки, которую уже не исправить.
— Ой, — сказал он и снова стал прежним, дряхлым, беззубым, — ой, это я, старый дурак, путаю. В голове у меня теперь всё мешается. Может, и не Андреа. Может, другое имя. Вы уж простите, синьор. Не слушайте старого дурака.
Он подхватил секатор, поднялся с колен — быстро, слишком быстро для своих согбенных лет — и, пробормотав что-то про жёлтые листья, которые нужно убрать до вечера, заковылял в дальний конец аллеи, оставив Маттео сидеть на тёплой кадке в окружении лимонного запаха и недосказанности.
Андреа.
Имя это, короткое и звучное, зацепилось в мозгу, как заноза. Маттео перебирал в памяти всё, что знал о семье: письма, которые читал, фотографии, которые разглядывал, дневники Кьяры, которые она ему показывала. Никакого Андреа. Ни в одном документе. Ни на одном снимке. Д’Амбруази — всегда трое: Леонардо, Маргарита, и та, что становилась женой сына, продолжая род. Сейчас — Кьяра. До неё, судя по портретам, была другая женщина, имени которой он не знал. Но мужчина — всегда Леонардо. И женщина — всегда Маргарита.
Кто такой Андреа? И почему старик, едва произнеся это имя, сморщился, как от боли, и поспешил уйти?
День прошёл в той особой, тягучей неопределённости, какая бывает, когда какая-то мысль, ещё не оформившись, уже колышется где-то на периферии сознания, мешая сосредоточиться на чём-либо другом. Маттео пытался читать — не смог. Пытался гулять — ноги сами принесли его обратно в аллею, но Джованни уже не было, только горка срезанных жёлтых листьев лежала у кадки, отмечая место их разговора. Он даже подошёл к капелле — той самой, где видел ночной ритуал, — но дверь была заперта, а круглое окно под крышей темнело, как закрытый глаз.
К вечеру небо снова затянуло облаками — не дождевыми, а теми высокими, перистыми, что предвещают перемену погоды, — и озеро приобрело цвет старого зеркала, в котором отражается не столько мир, сколько само время. Маттео сидел в гостиной с книгой, которую не читал, когда вошла Маргарита.
Она двигалась, как всегда, бесшумно — только лёгкий шелест платья да тонкий запах лаванды, предшествовавший ей, как предшествует королеве паж, возвещали о её приближении. В руках у неё был свёрток — плоский, перевязанный тёмно-синей лентой, — и она держала его перед собой с той особой, чуть торжественной манерой, с какой держат дары, предназначенные не для протокольного вручения, а для чего-то более личного.
— Я хотела сделать вам небольшой подарок, синьор Маттео, — сказала она, и голос её, низкий, обволакивающий, прозвучал мягче, чем обычно. — Вечерами на озере становится прохладно, а вы, я заметила, не взяли с собой тёплых вещей. Ваш отец, когда жил здесь, тоже вечно ходил с открытым горлом, и я всё грозилась связать ему шарф. Не связала. Теперь жалею. Не откажите мне в удовольствии исправить эту оплошность хотя бы отчасти.
Она протянула свёрток. Маттео, поднявшись, принял его — и на мгновение их пальцы встретились. Пальцы Маргариты были холодны — не прохладны, не свежи, а именно холодны, как бывают холодны руки человека, который только что вернулся с улицы в ветреный день. Но день не был ветреным. И Маргарита не выходила из дома.
— Благодарю, — сказал он, развязывая ленту. — Право, не стоило...
— Стоило, — перебила она с той мягкой, но непреклонной интонацией, которая не терпела возражений. — Вы наш гость. А гостям в этом доме всегда дарили платки. Это традиция. Спросите у Леонардо. Спросите у Кьяры. У каждого, кто оставался здесь надолго, был платок от Д’Амбруази.
В свёртке оказался шейный платок — шёлковый, тёмно-синий, с вышитым по краю узором, в котором, присмотревшись, можно было узнать всё те же лимоны, всё ту же виноградную лозу, всё тот же вензель "D". Шёлк был старым, но не лежалым — он струился сквозь пальцы, как вода, и пах чем-то сладким, пудровым, как пахнут вещи, долго хранившиеся в ящике с саше.
— Это чудесно, — сказал Маттео искренне. — Я... я не знаю, как вас благодарить.
— Не надо благодарить, — ответила Маргарита, и, шагнув ближе, взяла платок из его рук. — Просто носите. Вот так. Позвольте.
Она развернула платок, встала на цыпочки — она была невысока, едва доставала ему до плеча — и обернула шёлк вокруг его шеи. Движения её были ласковыми, точными, как у женщины, которая привыкла поправлять воротники мужчинам своей семьи. Холодные пальцы коснулись его кожи — на мгновение, не дольше, — но этого мгновения хватило, чтобы по телу Маттео пробежала дрожь. Не от холода. От чего-то иного.
— Вот так, — повторила она, отступая на шаг и оглядывая его с тем выражением, с каким художник оглядывает законченную работу. — Синий вам к лицу. У вас глаза отца, но волосы темнее. И черты... у вашего отца черты были резче. А у вас мягче. Нежнее.
Она замолчала, и в молчании этом было что-то такое, отчего воздух в гостиной, и без того плотный от запаха лаванды, сделался почти удушающим. Маргарита смотрела на него — не на платок, не на воротник, а на него, на его лицо, на его глаза, на его лоб, — и в её взгляде, всегда таком сдержанном, всегда таком безупречном, проступило вдруг что-то, чего Маттео раньше не видел. Нежность. Не та нежность, с какой мать смотрит на сына, или хозяйка — на дорогого гостя. Иная. Глубокая, жадная, почти голодная нежность, похожая на ту, с какой смотрят на человека, которого ждали слишком долго.
— Вы так похожи на него, — прошептала она, и голос её, прежде ровный, дрогнул. — Вы даже не представляете, как вы на него похожи.
— На отца? — спросил Маттео, чувствуя, как сердце, без всякой видимой причины, начинает биться чаще.
Маргарита моргнула. Мгновение — и всё исчезло. Взгляд её снова стал спокойным, светским, безупречным. Она отступила ещё на шаг, поправила и без того безупречный рукав платья и улыбнулась — той самой улыбкой, какой улыбалась ему в первый день, стоя у ворот.
— Разумеется, на отца, — сказала она. — Кого же ещё я могла иметь в виду? Носите платок, синьор Маттео. Он вам очень идёт.
И вышла, оставив его стоять посреди гостиной с шёлком на шее и холодом на коже, в том особом, сбитом с толку состоянии, когда слова, только что произнесённые, уже не кажутся тем, чем были, а смысл их, изменившись, скользит и не даётся в руки, как тень на воде.
Андреа.
Имя, которого нет в семейных хрониках. Имя, которое старик произнёс со страхом. Имя, которое — Маттео вдруг понял это с той ясностью, какая бывает только в минуты, когда разрозненные куски головоломки внезапно складываются, — могло быть его собственным. Или не его. Или того, кем он мог бы быть, если бы всё сложилось иначе.
Он подошёл к зеркалу — старому, в потускневшей золочёной раме, висевшему над камином. Из глубины амальгамы на него смотрел человек в тёмно-синем платке — человек с глазами отца, но с более мягкими чертами, с волосами темнее, чем у отца, с нежностью, которой отец, возможно, не знал. И где-то там, за этим отражением, в глубине зеркала, как в глубине озера, колыхалась чья-то тень — тень человека, которого Маргарита ждала триста лет и которому теперь, кажется, нашла замену.
Маттео снял платок. Шёлк скользнул по пальцам, как вода — или как время. Он сложил его аккуратно, вчетверо, и положил на каминную полку.
Но ночью, лёжа в постели и слушая, как дом дышит, как озеро плещется о камни, как ветер перебирает лимонные листья — всё так же, как вчера, как сто лет назад, — он всё ещё чувствовал холод её пальцев на своей шее. И этот холод не проходил.