Омок
Глава 8 из 10
Настройки чтения
18px
1.8
1

Омок

Глава 8

Омок

Тот, кому случалось подниматься по лестнице старого дома в час, когда все уже спят, а свечи погашены, знает, что у тишины есть вес. Тишина библиотеки, например, весит иначе, чем тишина спальни: первая — лёгкая, бумажная, пахнущая сухими травами и кожаными переплётами; вторая — плотная, вязкая, пропитанная дыханием и сновидениями. Но есть ещё третий род тишины — та, что наступает после слов, которые не должны были быть произнесены, но были. И эта тишина весит больше всего. Она не пахнет ничем. Она просто давит.

После находки в дальнем крыле Маттео провёл два дня, пытаясь вести себя так, словно ничего не случилось. Он завтракал с семьёй, отвечал на расспросы Маргариты о здоровье, гулял с Кьярой по аллее, даже заглянул в мастерскую к Леонардо — но всё это было игрой, и игрой плохой, потому что люди, прожившие триста лет, умеют читать лица так же хорошо, как он читал книги. Они знали. Они ждали. И ожидание это, разлитое в воздухе, сгущалось с каждым часом, пока наконец не стало невыносимым.

На третий день Маттео решился.

Он пришёл в мастерскую гобеленов без приглашения — впервые за всё время, — открыл дверь и вошёл, не постучав. Леонардо сидел на низком табурете перед рамой, но не работал. Руки его лежали на коленях, ладонями вверх, и в этой позе, расслабленной и беззащитной, было что-то такое, отчего Маттео вдруг вспомнил стариков, дремлющих на солнце, — только солнца здесь не было, а были серый ноябрьский свет из окна и запах шерсти, от которого першило в горле.

— Я знал, что вы придёте, — сказал Леонардо, не поднимая глаз. — Садитесь. Вон там, у окна, есть стул. Его когда-то сюда поставили для вашего отца. Он тоже любил приходить без предупреждения.

Маттео сел. Стул был жёстким, с прямой спинкой, неудобным — такие стулья не приглашают остаться, а напоминают, что ты здесь временно. Леонардо молчал, и в этом молчании, затянувшемся на минуту, на две, на три, Маттео почувствовал то, чего не чувствовал раньше: не угрозу, не враждебность, а что-то иное. Пустоту. Огромную, всепоглощающую пустоту, исходившую от человека, сидевшего перед гобеленом.

— Я видел портреты, — сказал он наконец. — В дальнем крыле. Все двенадцать. И портрет отца.

Леонардо медленно поднял голову. Лицо его, обычно бесстрастное, теперь выглядело усталым — не старческим, не больным, а именно усталым, как выглядит человек, который слишком долго нёс тяжесть, не имея возможности её положить.

— Двенадцать, — повторил он. — Да. Двенадцать хороших людей. Ваш отец был тринадцатым. Вы — четырнадцатый. Маргарита считает, что это традиция. Я считаю иначе. Но я давно перестал спорить с Маргаритой.

— Кто они? — спросил Маттео. — Архивариусы? Секретари? Или что-то другое?

Леонардо поморщился — не от вопроса, а от необходимости отвечать.

— Они — компания, — сказал он тихо. — Вы даже не представляете себе, синьор Маттео, что такое бессмертие. Вы думаете, это дар? Это не дар. Это работа. Тяжёлая, монотонная работа, которую невозможно делать одному. Мы пробовали — в первые сто лет. Вдвоём с Маргаритой. Потом — втроём, когда появилась жена моего сына. Но этого мало. Три человека, запертые в вечности, сходят с ума от общества друг друга. Им нужен кто-то ещё. Кто-то живой. Кто-то, кто стареет, меняется, смотрит на мир свежими глазами и напоминает нам, что мир всё ещё существует. Ваш отец был таким человеком. Алессандро, Карло, Федерико, Паоло — все они. Мы не нанимали их ради книг. Мы нанимали их ради себя. Ради того, чтобы в доме звучал чей-то голос, кроме наших собственных.

— А потом они умирали, — сказал Маттео.

— Да. — Леонардо опустил глаза. — Они умирали. Не потому, что мы их убивали, — нет, что вы. Они просто... старели. А мы нет. И однажды наступал день, когда человек, которого мы привыкли видеть молодым, вдруг седел, горбился, начинал кашлять по ночам. А потом умирал. И Маргарита плакала. И Кьяра не играла на фортепиано месяц, а то и два. А потом мы находили нового. И всё начиналось заново.

Он замолчал и провёл ладонью по лицу — жестом, который был бы обычным для любого усталого человека, но в исполнении Леонардо выглядел почти ритуальным, как будто он стирал с лица не усталость, а само время.

— Знаете, что самое страшное? — спросил он вдруг, и в голосе его прорезалась та хрипотца, которую Маттео слышал только однажды — в ночь ритуала. — Я не помню свою мать. Не помню её лица. Я знаю, что она была, — где-то там, в начале, в 1689 году, когда я родился. Я знаю, что она держала меня на руках, кормила, пела колыбельные. Но я не помню. Вообще. Её лицо стёрлось. Вместо него у меня в голове — этот чёртов гобелен. Гобелен, который я тку триста лет и который никогда не будет закончен. Прозерпина. Гранатовые зёрна. Золотое поле. Чёрная расселина. Я вижу их, когда закрываю глаза. Я вижу их, когда открываю глаза. Я вижу их вместо лиц. Вместо матери. Вместо всего.

Он глубоко вздохнул и замолчал, глядя перед собой невидящим взглядом. Маттео смотрел на него и думал о том, что бессмертие, каким он его себе представлял — дар, свобода, бесконечное время для творчества, — на самом деле оказалось каторгой. Не потому, что требовало крови. А потому, что требовало памяти. А память, переполняясь, превращается в серую кашу, где лица умирают раньше людей, а гобелен живёт дольше матери.

— А Кьяра? — спросил он. — Она тоже не помнит?

Леонардо поднял глаза, и в них на мгновение мелькнуло что-то похожее на боль.

— Кьяра помнит всё, — сказал он. — В этом её трагедия. Она помнит каждый день, прожитый с 1910 года. Каждую ноту. Каждую слезу. Каждого человека, который ушёл. Она не забывает ничего. И это сводит её с ума — медленно, по капле, как вода точит камень. Вы заметили, что она никогда не доигрывает? Это началось не сразу. Первые пятьдесят лет она играла до конца. Всегда. А потом что-то сломалось. Она сказала мне однажды: "Если я доиграю до конца, музыка умрёт. А я не хочу, чтобы умирало ещё что-то. Хватит с меня людей". И с тех пор — ни одного финала.

Он снова замолчал, и Маттео, слушая его, вдруг почувствовал, как в груди разрастается не гнев, не страх, а то особое, горькое понимание, которое приходит, когда смотришь на портреты и видишь за ними не трофеи, а осколки. Осколки людей, которых любили — или думали, что любили, — и теряли снова и снова.

— Вы сказали: "Маргарита считает, что это традиция", — произнёс он. — А вы?

Леонардо покачал головой.

— А я уже ничего не считаю, — ответил он. — Я просто тку гобелен. Миллиметр за миллиметром. И жду. Сам не знаю чего.

Разговор этот, оборвавшись на полуслове, оставил в воздухе тот самый третий род тишины — тяжёлый, как бархат, которым занавешены стены этой комнаты. Маттео вышел из мастерской, чувствуя себя так, словно нёс на плечах не только собственную усталость, но и усталость человека, прожившего три столетия и не помнящего лица матери.

Вечером того же дня случилась история с фортепиано.

Маттео сидел в музыкальной гостиной — Кьяра сама позвала его, сказав, что хочет сыграть "что-то новое, из того, что вы, может быть, ещё не слышали". Она была спокойна, почти весела, и пальцы её бегали по клавишам с той же лёгкостью, что и всегда, — то начиная одну мелодию, то обрывая её и переходя к другой, словно перелистывая страницы книги, которую знала наизусть. Маттео слушал, откинувшись в кресле, и в какой-то момент — он сам не понял, как это вышло, — поднялся, подошёл к роялю и встал у неё за спиной.

— Можно? — спросил он, протягивая руки к клавишам.

Кьяра обернулась, и на лице её мелькнуло недоумение, но она кивнула, чуть отодвинувшись. Он не был пианистом — он вообще не играл на фортепиано с детства, с тех пор как мать заставляла его разучивать гаммы, — но он помнил финал. Тот самый финал шопеновского ноктюрна, который она никогда не доигрывала. Три такта. Всего три такта. Он видел их в её дневнике, записанными нотами на полях, — она сама показала ему, сказав: "Вот здесь я всегда останавливаюсь".

Он опустил пальцы на клавиши и взял первый аккорд. Второй. Третий. Простые, ясные звуки, которые разрешали всё, что накапливалось в предыдущих минутах, — разрешали, завершали, ставили точку. Он сыграл три такта и опустил руки.

Тишина, наступившая после, была не похожа ни на одну из тех, что он слышал в этом доме раньше. Она была звонкой, как удар хрусталя о камень, и такой же хрупкой.

А потом Кьяра закричала.

Это не был крик испуга или гнева — нет. Это был тот особый, животный, почти бессловесный крик, какой издаёт человек, у которого отняли что-то, без чего он не может жить. Она вскочила с табурета, опрокинув его, и стояла, прижав руки к груди, и смотрела на Маттео так, словно он только что ударил её.

— Зачем?! — её голос сорвался на визг, и эхо, которого в этой комнате, специально построенной для поглощения звуков, быть не могло, заметалось по углам. — Зачем вы это сделали?!

— Я только... — начал Маттео, но она не слушала.

— Вы убили её! — Кьяра схватилась за голову, пальцы её скрючились, вцепились в волосы, и узел распался, рассыпав тёмные пряди по плечам. Она выглядела сейчас не на двадцать пять лет, не на сто тридцать — она выглядела на все свои девятнадцать, которые застряли в ней навечно, и в этом была самая страшная сторона её бессмертия. — Вы убили музыку! Вы сыграли финал! Теперь её нет! Её больше нет!

— Но она звучала, — попытался возразить Маттео. — Она звучала, и она закончилась, и теперь она — целое. Законченное целое.

— Целое?! — Кьяра засмеялась — смехом, который был страшнее крика. — Вы ничего не понимаете! Целое — это мёртвое! Целое — это то, что закончено, то, что можно положить в гроб и похоронить! А я не хочу хоронить! Я не хочу! Я хочу, чтобы оно длилось! Длилось и длилось, даже если никто не слышит!

Она упала на колени — не театрально, не для жеста, а просто потому, что ноги её не держали больше, — и закрыла лицо руками. Плечи её вздрагивали, и Маттео, стоя над ней, чувствовал себя убийцей. Не музыки — нет. Убийцей иллюзии. Той самой, которая держала её на плаву сто тридцать лет.

В комнату вошла Маргарита — бесшумно, как всегда, — но Кьяра, почувствовав её присутствие, резко выпрямилась и отшатнулась, словно прикосновение свекрови было для неё не утешением, а угрозой.

— Не трогай меня! — выкрикнула она. — Ты! Ты всё это устроила! Ты его привезла! Ты всегда их привозишь! Всех этих... — она махнула рукой в сторону Маттео, и в этом жесте было столько отчаяния и презрения, что он невольно отступил.

Маргарита остановилась. Лицо её, обычно безупречное, осталось спокойным, но Маттео заметил, как пальцы её сжались в складках платья — сильно, до побеления костяшек.

— Кьяра, — сказала она ровным, ледяным голосом, — возьми себя в руки. Ты пугаешь гостя.

— Гостя? — Кьяра поднялась с колен, и теперь она смотрела не на Маттео, а на Маргариту, и во взгляде её горела та особенная, страшная ненависть, какая бывает только между людьми, которые слишком долго прожили вместе и слишком хорошо знают друг друга. — Он не гость. Он — замена. Очередная замена твоему Андреа. Ты думаешь, я не вижу? Ты думаешь, я слепая? Ты сорок лет ждала, пока умрёт его отец, а потом нашла сына. Ты всегда находишь. Ты без них не можешь. Тебе нужен кто-то живой, кто-то тёплый, кто-то, кто ещё не пропитался насквозь этим домом и этой вечностью!

— Замолчи, — сказала Маргарита.

— А ты — ты! — Кьяра повернулась к Маттео, и голос её, надтреснутый, хриплый, прозвучал почти жалобно. — Ты думаешь, мы тебя любим? Мы никого не любим. Мы не умеем. Мы забыли как. Мы просто боимся. Боимся остаться втроём, потому что втроём мы сойдём с ума. Ты — наш четвёртый. Ты — наш зритель. Наше зеркало. Наша живая кровь — не та, что в чаше, а та, что течёт в жилах и греет воздух. Ты нужен нам, чтобы помнить, что мы ещё существуем. И всё. И больше ничего.

Она замолчала, и тишина, наступившая в комнате, была уже не третьего рода и не четвёртого — она была последней. Той тишиной, которая наступает, когда все карты выложены на стол и ни у кого нет хода.

Маттео стоял, глядя на двух женщин — на одну, молодую и растрёпанную, с заплаканным лицом и сжатыми кулаками, и на другую, прямую и седую, с побелевшими от напряжения пальцами и глазами, в которых застыло что-то, чему он не мог подобрать имени. И вдруг — с той ясностью, какая бывает только в минуты крайнего потрясения, — он понял всё.

Это был не дом. Это был склеп. Красивый, бархатный, пахнущий лавандой и старым деревом, — но склеп. И люди, жившие в нём, не были семьёй. Они были узниками, прикованными друг к другу цепями, которые сами же выковали. Цепями вины, цепями привычки, цепями страха — того самого страха, о котором говорила Кьяра, страха остаться перед лицом вечности в одиночестве.

— Я, пожалуй, пойду, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, как сквозь толщу воды.

Он повернулся и вышел, не оборачиваясь. В коридоре было темно, но он не стал зажигать свечу — он уже знал этот дом достаточно, чтобы ходить по нему на ощупь. Половицы скрипели под ногами, и скрип этот, обычно успокаивающий, теперь казался ему скрежетом. Лимонный запах, доносившийся из сада, душил, а не освежал. Стены, обшитые деревом и обитые бархатом, смыкались вокруг него, и он вдруг представил себе, как это — провести в этих стенах не три недели, не месяц, а тридцать лет. Сорок. Сто. Видя одни и те же лица, слыша одни и те же слова, играя одну и ту же роль — роль зеркала, роль зрителя, роль замены.

В своей комнате он подошёл к окну, распахнул ставни. Озеро в ночи было чёрным и гладким, как обсидиан, и звёзды отражались в нём с той холодной, равнодушной красотой, которая ничего не обещает и ничего не требует. Он стоял и дышал, и каждый вдох давался ему с трудом, словно воздух тоже пропитался вечностью и отказывался входить в лёгкие.

Андреа. Отец. Который тоже, наверное, стоял у этого окна сорок лет назад и так же смотрел на озеро, задыхаясь от понимания. Почему он ушёл? Просто не захотел быть заменой? Испугался? Или понял то же, что понял сейчас Маттео: что этот дом не дарит бессмертие, а крадёт жизнь — медленно, по капле, как Кьяра играет свои мелодии, никогда не доходя до финала?

Он не знал. Но одно он знал теперь точно: он — четырнадцатый. И если он останется, его портрет однажды повесят в дальней комнате, рядом с портретом отца. И какой-нибудь пятнадцатый, такой же тёмноволосый и темнобровый, будет стоять перед ним сорок лет спустя и чувствовать то же, что сейчас чувствует он.

Маттео закрыл окно. Ночь молчала. Дом дышал, и в его дыхании, ровном и глубоком, ему слышалось теперь не обещание, а угроза. Угроза вечности, которая не отпускает. И любви, которая давно перестала быть любовью, а стала лишь привычкой к теплу чужого тела — и страхом перед его отсутствием.

назадназад
1 ... 6 7 8 9 10
впередвперед