?я
Глава 7 из 10
Настройки чтения
18px
1.8
1

?я

Глава 7

?я

Человек, живущий в доме, где время движется иначе, рано или поздно перестаёт удивляться странностям — но странности, перестав удивлять, не перестают существовать. Они просто уходят вглубь, как уходит в песок вода, чтобы однажды, когда нога наступит на нужное место, просочиться обратно и затопить всё вокруг. Маттео прожил на вилле Д’Амбруази почти три недели, и за это время успел привыкнуть к тому, что хозяева не едят, что Кьяра не допгрывает Шопена, что Леонардо ткёт гобелен со скоростью миллиметр в день, а Маргарита смотрит на него иногда так, словно видит не его, а кого-то другого. Он привык и к тому, что старый Джованни, встречая его в саду, теперь лишь молча кивал и спешил уйти — после того разговора о загадочном Андреа старик, казалось, дал себе зарок не произносить при госте ни одного лишнего слова.

Но привычка — ещё не понимание. Привычка — это всего лишь способ не сходить с ума, когда понимание недоступно.

И недоступным оно оставалось ровно до того дня, когда Маттео, движимый всё тем же зудом незавершённости — тем самым, что заставил его когда-то изучать отцовские рукописи, а теперь перебирать письма трёхсотлетней давности, — забрёл в дальнее крыло библиотеки, куда раньше не заходил.

Это крыло было старейшей частью дома — его построили раньше основного корпуса, ещё в шестнадцатом веке, и стены здесь были не из охры, а из дикого камня, грубо отёсанного и почерневшего от времени. Стеллажи здесь стояли реже, воздух был холоднее и суше, а свет, проникавший сквозь единственное узкое окно, казался не серебряным и не золотым, а серым — тем ровным, бесстрастным светом, какой бывает только в ноябре, когда солнце уже не поднимается высоко, а озеро затянуто туманом. Пахло здесь иначе — не кожей и лавандой, а старой бумажной пылью, сургучом и ещё чем-то острым, химическим, как будто где-то поблизости хранились реактивы или старые фотографические пластины.

Маттео шёл вдоль стеллажей, проводя пальцами по корешкам. Книги здесь были старыми — не восемнадцатого и не девятнадцатого века, а тех времён, когда книги ещё приковывали к полкам цепями. Некоторые тома рассыпались от одного прикосновения, и он отдёргивал руку, оставляя на пальцах серую пыль, пахнувшую тленом. Другие, напротив, сохранились так хорошо, словно их только вчера поставили на полку. Он шёл и думал о том, что библиотека виллы Д’Амбруази, насчитывавшая, по словам Маргариты, девять тысяч томов, на самом деле была гораздо больше — здесь, в старом крыле, к основному собранию прибавлялось ещё не меньше двух тысяч, и все они, судя по состоянию переплётов, ждали своего читателя десятилетиями, а то и веками.

В конце галереи, там, где каменная стена смыкалась с деревянной обшивкой более поздней пристройки, он заметил дверь. Не шкаф — дверь. Низкую, узкую, замаскированную под стенную панель так искусно, что только случайный блик света на металлической ручке выдал её присутствие. Ручка была бронзовой, с всё тем же вензелем "D", и, когда Маттео нажал на неё, дверь отворилась без звука — петли здесь, как и везде в доме, смазывали исправно.

За дверью оказалась маленькая комната без окон, похожая на монашескую келью. Стены её, обитые тёмным деревом, были сплошь завешены портретами — не большими, не парадными, а камерными, поясными, в скромных рамах. Свет сюда проникал только через дверной проём, и Маттео, войдя, первым делом зажёг свечу, стоявшую на узком столике у стены. Пламя разгорелось, дрогнуло, выровнялось — и осветило лица.

Их было около дюжины. Двенадцать мужских лиц, написанных маслом, акварелью, а один — даже пастелью, в лёгкой, почти воздушной манере. Все они были молоды — лет тридцати, тридцати пяти, не старше, — и все, как показалось Маттео в первый момент, были изображены одним и тем же художником, настолько схожи были их черты. Но, вглядевшись, он понял: художники разные. Разная манера, разная техника, разное время. Объединяло портреты одно: лица. Те же тёмные, чуть вьющиеся волосы. Тот же разлёт бровей — широкий, спокойный, как у человека, который не привык хмуриться. Та же линия подбородка — мягкая, но отчётливая, с едва заметной ямкой. Те же глаза.

Его глаза.

Маттео стоял, держа свечу в вытянутой руке, и смотрел на лица людей, которых никогда не знал, но которые смотрели на него с портретов так, словно ждали его. Словно знали, что он придёт.

Под каждым портретом была табличка — маленькая, медная, с выгравированным именем и датами. "Алессандро Верчелли, архивариус. 1791–1823". "Карло Моретти, секретарь. 1823–1855". "Федерико Ланци, учитель истории. 1855–1889". "Паоло Риччи, библиограф. 1889–1914". Даты стояли — годы службы, догадался Маттео, а не годы жизни, потому что у некоторых они были разделены ровно тридцатью или тридцатью пятью годами. Тридцать лет — и следующий. Тридцать пять — и снова следующий. Как будто кто-то, составляя этот список, заранее знал, сколько каждому отпущено.

Он переходил от портрета к портрету, и с каждым шагом холодок в груди разрастался. Лица были похожи на него не в том смысле, в каком бывают похожи родственники. Нет — они были идентичны по типу. По психотипу, сказал бы кто-нибудь из современных психологов. По тому неуловимому сочетанию черт, которое делает человека не просто внешне привлекательным, а именно таким, каким его хотят видеть. Тихий взгляд. Лёгкая полуулыбка. Готовность слушать. Готовность остаться.

Последний портрет висел в углу, у самого столика, и был закрыт куском тёмного бархата, свисавшим с рамы, — не занавешен, а именно небрежно прикрыт, словно тот, кто вешал его, не мог решить, хочет он его видеть или нет. Маттео протянул руку, отдёрнул ткань — и замер.

С портрета на него смотрел отец.

Не буквально — не та же фотография, не тот же снимок, — но человек на портрете был его отцом с той же несомненностью, с какой сам Маттео был собой. Те же глаза, чуть глубже посаженные. Тот же нос, с лёгкой горбинкой. Тот же рот, сложенный в ту особую, чуть ироничную полуулыбку, с какой отец обычно читал по утрам греческих трагиков. И табличка под портретом гласила: "Андреа Ферранте, архивариус и историк семьи. 1974–1986".

Сорок лет назад.

Маттео опустил свечу на столик — рука дрожала, и воск капнул на дерево, застыв белой кляксой. Он стоял и смотрел на портрет отца, и в голове его, как разбитый калейдоскоп, складывались осколки: письма, которые отец писал с виллы, но никогда не отправлял; его рассказы об "одном доме на озере", где он был счастлив, но куда больше не вернётся; его странная, ничем не объяснимая тоска в последние годы жизни; его рукописи, оборванные за главу до конца; и шёлковый платок, который Маргарита повязала Маттео на шею три дня назад, — тот самый платок, что когда-то, должно быть, лежал на плечах отца.

Его наняли не ради книг. Его не пригласили из любезности к памяти покойного друга. Его выбрали. Выбрали по внешности, по психотипу, по тому неуловимому сходству, которое делает одного человека заменой другому. Как выбирали всех этих людей — Алессандро, Карло, Федерико, Паоло, — одного за другим, век за веком, тридцать лет — и смена, тридцать пять — и новый. Мужчины, похожие друг на друга, как братья, служившие семье, жившие в этом доме, смотревшие на озеро из тех же окон, дышавшие тем же воздухом, носившие те же шёлковые платки. А потом — уходившие. Куда? Почему? Почему ни один не остался дольше тридцати пяти лет?

Он вспомнил слова Джованни, сказанные в саду: "Синьора Маргарита расцветает, когда в доме появляется Андреа". И то, как старик осёкся. И то, как Маргарита смотрела на него, поправляя воротник, — с той удушающей, пугающей нежностью, какая бывает не у хозяйки, принимающей гостя, а у женщины, которая ждала сорок лет и наконец дождалась. Или не дождалась — а получила замену.

Андреа. Его отец. Который был здесь сорок лет назад. Который, как и Маттео, читал книги в серебряном свете библиотеки. Который, как и Маттео, наверное, сидел за этим же столом, в этом же кресле, и Маргарита, возможно, так же поправляла ему воротник, и Кьяра играла для него Шопена, и Леонардо показывал ему гобелен с Прозерпиной. А потом что-то случилось. Что-то, из-за чего отец покинул виллу, не дописав книг, не завершив работы, — и никогда больше сюда не возвращался.

Маттео протянул руку и коснулся рамы отцовского портрета. Дерево было сухим, тёплым. Пастель, которой был написан портрет, чуть осыпалась под пальцами, оставляя на коже меловую пыль. Отец смотрел на него с той же спокойной, слегка отсутствующей улыбкой, с какой смотрел всегда, когда был чем-то озабочен, но не хотел, чтобы это заметили. "Ничего, — говорила его улыбка. — Всё в порядке. Просто я знаю то, чего ты ещё не знаешь".

Теперь Маттео тоже знал. Или начинал знать. И от этого знания воздух в маленькой комнате, и без того спёртый, сделался вдруг невыносимо душным, и он, схватив свечу, попятился к двери, не в силах больше смотреть на эти лица — на эти двенадцать лиц, которые были его лицом, но принадлежали чужим, давно умершим людям.

Он вышел в галерею. Прислонился к каменной стене, чувствуя спиной её холод — настоящий, древний холод, холод шестнадцатого века. Свеча в его руке дрожала, и тени на стенах дрожали вместе с ней, танцуя тот самый танец, что и в первый вечер, — танец светотени, на котором говорил дом.

Кто он для них? Новый архивариус? Новый секретарь? Новый Андреа? Или просто — очередной в длинной череде молодых людей с одинаковыми бровями, одинаковыми подбородками и одинаковой готовностью остаться? Тех, кого Маргарита любила — или делала вид, что любила, — а потом теряла. Тех, чьи портреты висели в потайной комнате, как охотничьи трофеи. Тех, кого нанимали не ради книг.

Он задул свечу. Темнота обступила его, но не напугала — темнота в этом доме давно перестала быть врагом. Врагом было то, что скрывалось в темноте. И теперь он знал это врага в лицо. В двенадцать лиц. Включая лицо собственного отца.

Где-то далеко, в главном крыле, часы пробили полдень. Маттео поднял голову, прислушался. Дом жил своей обычной жизнью: на кухне стучали посудой, в гостиной Кьяра играла гаммы, на аллее шуршал гравий под ногами садовника. Всё было как всегда. Всё было как сто лет назад, как двести. И только он сам изменился — стал на одно знание тяжелее.

Он медленно пошёл обратно, туда, где свет, серебряный и золотой, заливал библиотеку. Проходя мимо стеллажей, он заметил синюю папку на третьей полке левого шкафа — ту самую, о которой говорил Леонардо. Отцовские рукописи. Он не взял её. Не сейчас. Сейчас ему нужно было выйти на воздух, увидеть небо, услышать озеро — что угодно, лишь бы не оставаться в этой тишине, полной чужих портретов и собственных отражений.

Он вышел в сад. Озеро, спокойное и равнодушное, отражало облака. Лимонные деревья в кадках стояли неподвижно, роняя на гравий редкие жёлтые листья. Всё было точно таким же, как вчера. Только теперь он знал, что где-то в дальней части библиотеки, за потайной дверью, висят двенадцать портретов — и его собственный, тринадцатый, ещё не написан, но уже заказан.

Маттео стоял и смотрел на воду. И в голове его, монотонно, как прибой, повторялись слова Джованни: "Синьора Маргарита расцветает, когда в доме появляется Андреа". Андреа. Его отец. Или он сам. Теперь уже не разобрать.

назадназад
1 ... 5 6 7 8 9 10
впередвперед