Ночь, когда всё решилось — или, вернее, когда всё было решено за него задолго до его рождения, а ему лишь предстояло об этом узнать, — началась как самая обычная ночь на вилле Д’Амбруази. В камине гостиной догорали дрова, и от них по комнате расползался тот особенный, уютный жар, какой бывает только в старых домах, где стены помнят тысячи таких же вечеров; за окном, в лимонной аллее, шумел ветер, перебирая жёсткие листья с тем металлическим, сухим звуком, который предвещает скорые холода; где-то наверху, в своей комнате, Кьяра играла гаммы — уже без прежнего надрыва, а тихо, почти механически, как играют не для музыки, а для того, чтобы пальцы не забыли движений. Маттео сидел в кресле у камина, всё в том же зелёном бархатном кресле, которое, по словам Маргариты, когда-то приняло форму спины его отца, и смотрел на огонь, думая о том, что человеку, оказавшемуся в доме бессмертных, не следовало бы удивляться ничему — но он всё равно удивлялся. Он удивлялся тому, как быстро привык. Как быстро стал считать этот дом своим. Как быстро лицо Кьяры за фортепиано, голос Леонардо из мастерской, даже холодные пальцы Маргариты на своём воротнике стали частью его дня — необходимой, как дыхание, и такой же незаметной. И это пугало его больше всего. Не портреты. Не ритуалы. Не кровь в чаше. А привычка. Потому что привычка — это та же вечность, только маленькая, комнатная, размером в одну человеческую жизнь.
Маргарита вошла неслышно, как всегда, — только пламя свечи в её руке дрогнуло, отразившись в тёмном стекле книжных шкафов, и Маттео, подняв голову, увидел её стоящей на пороге гостиной. Она была в том же платье цвета морской волны, что и в первый день, и седые волосы её были убраны в тот же низкий узел, и осанка её была всё так же безупречна, — но что-то в ней изменилось. Что-то неуловимое, как сдвиг тени, когда облако проходит над озером. Может быть, выражение глаз. Может быть, то, как она держала в руках старую, потёртую колоду карт.
— Не спится? — спросила она, и голос её прозвучал мягче, чем обычно, — той особенной, ночной мягкостью, какая бывает у людей, которые днём носят маску, а к полуночи устают её носить.
— Не спится, — ответил Маттео.
Она прошла через комнату и села за низкий столик у камина — не напротив него, а чуть сбоку, так, чтобы свет огня падал на её руки, но оставлял лицо в полумраке. Карты она положила перед собой и принялась тасовать — медленно, размеренно, с той механической ловкостью, какая бывает только у людей, которые делали это тысячи раз.
— Вы знаете, что такое пасьянс? — спросила она, не поднимая глаз. — Не игра. Не способ убить время. Пасьянс — это попытка навести порядок в случайности. Вы берёте хаос — пятьдесят две карты, перемешанные как попало, — и пытаетесь разложить их в систему. Иногда получается. Чаще — нет. Но сам процесс успокаивает. Он создаёт иллюзию, что вы управляете тем, чем управлять невозможно.
Она выложила первую карту — даму пик. Вторую — короля червей. Третью — туза бубен. Пальцы её, длинные и холодные, двигались с той отточенной, почти балетной точностью, которая завораживала, как завораживает движение маятника или течение воды.
— Я пришла поговорить, — сказала она. — О вас. О нас. О вашем отце. И об Андреа.
Имя это, произнесённое ею самой — впервые, без посредников, без Джованни, без Кьяры, — повисло в воздухе, как звон колокольчика, который затихает не сразу. Маттео выпрямился в кресле. Сердце его, уставшее за последние дни от потрясений, ударило ровно, спокойно — то сердце, которое уже знает, что сейчас услышит нечто важное, и готово к этому.
— Андреа, — продолжала Маргарита, выкладывая карту за картой, — был моим сыном. Моим настоящим сыном. Я родила его в 1816 году, здесь, на этой вилле, в той самой комнате, где вы сейчас спите. Он был первым ребёнком, родившимся в семье после заключения договора. Мы с Леонардо думали — может быть, договор распространяется и на него? Может быть, он тоже будет жить вечно? Но нет. Договор был заключён с нами, а не с нашими детьми. Андреа рос, взрослел, старел — а мы нет. Вы можете себе представить, что это такое — видеть, как твой сын превращается в старика, а ты остаёшься такой же, как в день его рождения?
Она подняла глаза от карт, и Маттео увидел в них то, чего не видел раньше. Не безумие — нет. Нечто более страшное. Бездну. Ту самую бездну, в которую смотришь триста лет и которая в конце концов начинает смотреть в тебя.
— Он умер в 1889 году, — сказала она ровным, почти бесцветным голосом. — Ему было семьдесят три. Мне на вид — тридцать пять. Леонардо — около сорока. Мы стояли у его могилы и не могли плакать — не потому, что не горевали, а потому, что за семьдесят три года выплакали все слёзы, какие у нас были. И тогда я поняла: нам нужен кто-то. Кто-то, похожий на него. Кто-то, кто будет сидеть в библиотеке по утрам, читать греков, смеяться над старыми шутками и носить шёлковые платки. Кто-то, кто заменит его. Не заменит — такого слова нет для матери. Но... заполнит пустоту.
Она выложила последнюю карту. Пасьянс сошёлся — четыре стопки, четыре масти, идеальный порядок. Она посмотрела на него с тем выражением, с каким смотрят на законченную работу, и чуть улыбнулась — уголками губ, как всегда.
— Ваш отец был первым, кто подошёл идеально, — сказала она. — Внешность. Характер. Даже манера смеяться — Андреа смеялся точно так же, втягивая воздух сквозь зубы. Я не могла поверить своему счастью. Сорок лет он был с нами. Сорок лет — самый долгий срок из всех. А потом он ушёл. Не захотел остаться навсегда. Сказал, что хочет умереть человеком. И я отпустила его. Я всегда отпускаю. Я не держу.
Она замолчала и посмотрела на огонь. Пламя отражалось в её глазах, и от этого глаза казались жидкими, текучими, как расплавленное золото.
— А теперь вы, — произнесла она. — Вы похожи на него ещё больше. Вы даже не представляете, как вы похожи. Когда я увидела вас в первый раз, у ворот, у меня на мгновение остановилось сердце. Не в метафорическом смысле. Оно действительно остановилось. На три удара. Я подумала: Андреа вернулся. Конечно, это была глупость. Вы не Андреа. Вы — Маттео. Но вы могли бы им стать.
Она повернулась к нему, и теперь свет камина падал на её лицо полностью, и Маттео видел его — не маску, не фасад, а то, что скрывалось под ними. Лицо женщины, которая прожила триста лет и потеряла всё, кроме самого бессмертия. Лицо, на котором время не оставило морщин, но оставило нечто худшее — ту особую, глубинную усталость, которая уже не проходит.
— Послушайте меня, Маттео, — сказала она, и голос её, прежде ровный, приобрёл ту вкрадчивую, почти гипнотическую мягкость, какой говорят с детьми или с умирающими. — Я не собираюсь вас запугивать. Я не собираюсь вас принуждать. Я просто хочу, чтобы вы поняли. Там, снаружи, — она повела рукой в сторону окна, за которым чернело озеро, — там нет ничего. Грязь. Шум. Суета. Машины, которые ломаются. Люди, которые умирают, не успев ничего понять. Газеты, которые желтеют на следующий день. Музыка, которая надоедает через месяц. Работа, которая не приносит радости. Одиночество — самое страшное, самое чёрное одиночество, какое бывает не в пустой комнате, а в толпе. Вы этого хотите? Вы хотите вернуться в свою квартиру, где пахнет пылью и старым супом, и слушать, как за стеной лает соседская собака, и знать, что через сорок лет всё это кончится — и никто даже не вспомнит вашего имени?
Она говорила, и слова её, точные, отточенные, как лезвия, входили в него без боли — в том-то и было их коварство. Она не лгала. Она действительно так думала. И в её мире, в мире, где время застыло, как муха в янтаре, это было правдой.
— А здесь, — продолжала она, — здесь вы нужны. По-настоящему нужны. Не как работник, не как гость, а как часть. Часть узора. Леонардо без вас перестанет ткать — ему незачем. Кьяра без вас перестанет играть — она потеряла веру в то, что её музыку кто-то слышит. А я... — она запнулась, и в этой запинке было больше искренности, чем во всех её словах, — я без вас снова останусь одна перед этой бездной. Мы не просим многого. Мы просим только одного: останьтесь. Станьте нашим. Навсегда. И мы дадим вам то, чего не может дать никто другой. Вечность. Покой. Красоту. Смысл. Смысл, который не исчезнет через сорок лет, потому что через сорок лет вы будете всё так же сидеть в этом кресле, у этого камина, и листать те же книги, и слушать ту же музыку, и знать, что завтрашний день будет точно таким же, как сегодняшний. Разве это не прекрасно?
Маттео молчал.
Он смотрел на неё — на её безупречное лицо, на её безупречные руки, на её безупречный пасьянс, — и в голове его, как пластинка, доигранная до конца, крутилась одна и та же мысль. Она не лжёт. Она действительно верит в то, что говорит. Она действительно считает, что дарит ему дар. И в этом — самое страшное. Потому что человек, который лжёт, хотя бы знает, где правда. А человек, который верит в свою ложь, не знает ничего, кроме неё.
И вдруг он увидел.
Увидел не Маргариту — нет. Увидел то, что скрывалось за Маргаритой. За её аристократическим величием, за её безупречными манерами, за её безупречным слогом, за её безупречной любовью. Пустоту. Огромную, чёрную, холодную пустоту, которая была старше этого дома, старше озера, старше самого времени. Пустоту, которая пожирала всё, к чему прикасалась, — любовь превращала в зависимость, память превращала в одержимость, нежность превращала в удушье. Пустоту, которая называла себя семьёй, но была лишь склепом. Пустоту, которая предлагала ему вечность, но сама умирала от экзистенциальной скуки каждую секунду этой вечности.
Он увидел, как она смотрит на него — с той удушающей, пугающей нежностью, которую он почувствовал ещё в тот день, когда она повязала ему платок, — и понял: она не его любит. Она любит сына. Мёртвого сына, умершего в 1889 году. А он, Маттео, — всего лишь зеркало, в котором она видит его отражение. И она будет любить это отражение вечно — ровно до тех пор, пока зеркало не разобьётся. А потом найдёт новое.
— Маргарита, — сказал он, и голос его, прозвучавший в тишине гостиной, был тихим, но твёрдым, — вы говорите, что мир снаружи — пустота. Вы говорите, что он грязный, быстрый и конечный. И вы правы. Он такой. Но в этой грязи, в этой быстроте, в этой конечности есть одна вещь, которой нет у вас.
Она подняла бровь — всё так же безупречно.
— Какая же?
— Жизнь, — ответил он. — Настоящая жизнь. Та, которая кончается. Та, в которой каждое утро может быть последним, и поэтому каждое утро — чудо. Та, в которой музыка имеет финал, и именно поэтому она прекрасна. Та, в которой любовь не длится вечно, и именно поэтому она — любовь.
Она смотрела на него молча. Пасьянс, разложенный перед ней, лежал нетронутым — идеальная система, которую никто не потревожит.
— Вы отказываетесь, — сказала она. Не спросила — констатировала.
— Я отказываюсь, — сказал он. — Не потому, что не боюсь смерти. Боюсь. Но я больше боюсь того, во что вы превратились. Вы — не семья. Вы — паразиты на психике друг друга. Вы держитесь вместе не из любви, а из страха. Страха перед пустотой, которую вы сами создали. И я не хочу становиться частью этого. Не хочу становиться ещё одной картой в вашем пасьянсе.
Маргарита медленно встала. Лицо её, всё это время сохранявшее безупречное выражение, на мгновение дрогнуло — и Маттео увидел в нём то, чего не видел никогда. Не гнев. Не обиду. А облегчение. Странное, почти незаметное облегчение, словно она ждала этого отказа — ждала сто лет, двести, триста, — и наконец дождалась.
— Мой отец, — спросил он, — он сказал вам то же самое?
— Почти, — ответила она. — Ваш отец сказал: "Я не хочу жить вечно в доме, где даже любовь — это привычка". Он ушёл на следующее утро. Я не держала его. Я не держу и вас.
Она взяла свечу, повернулась и пошла к двери. На пороге она остановилась и, не оборачиваясь, добавила:
— Утром Джованни отвезёт вас в Комо. Не прощаюсь. Мы никогда не прощаемся с теми, кто уходит. Мы просто ждём следующего.
И вышла.
Маттео остался один в гостиной. Огонь в камине почти догорел, и от него остались только багровые угли, пульсировавшие, как сердце. Он сидел в кресле — том самом, где сидел его отец, и отец его отца по выбору, и ещё двенадцать человек до них, — и чувствовал, как тишина дома, прежде давившая, теперь вдруг отпустила его. Как будто дом, узнав о его решении, выдохнул и принял его выбор — точно так же, как за сто лет до этого принял выбор других.
За окном, над озером, занимался рассвет. Не тот театральный, золотой и рыжий, о котором писал Леонардо, а тихий, ноябрьский, цвета размытой сепии — всё тот же самый, что и сто лет назад, и двести. Озеро лежало внизу, гладкое и пустое, как блаженная пустота, которую он только что предпочёл вечности.
И Маттео вдруг понял — впервые за всё время, — что пустота бывает разной. Бывает пустота склепа, где нет ничего, кроме памяти. А бывает пустота свободы, где нет ничего, кроме возможностей. И вторая была страшнее — но в ней дышалось. В ней был воздух. Настоящий, живой, человеческий воздух, который пах не лавандой и воском, а дождём, бензином, жареными каштанами и тем, что ждёт его там, за воротами виллы.
Он поднялся, подошёл к окну и распахнул его настежь. Ветер с озера ударил в лицо — холодный, влажный, пахнущий рыбой и водорослями, — и он вдохнул его полной грудью, как вдыхают жизнь. Где-то в доме, наверху, затихли последние гаммы Кьяры. И в тишине, наступившей после, ему почудился далёкий, почти неслышный звук — звук финального аккорда, который она так и не сыграла.
А может быть, это был просто ветер.