«В смысле я виноват? Я умер!» — послышался последний крик перед мёртвой тишиной.
Вечер был поздний, густой, пропитанный гулом фестиваля и сладковатым дымом костров. Воздух дрожал от смеха, музыки, звона стекла — но всё это казалось хрупким, ненастоящим, будто завтра утром город очнётся с тяжёлой головой и смутным стыдом. Уже сейчас в веселье чувствовалась какая-то отчаянная легкость, словно люди торопились нагуляться впрок, пока не погасли огни. А огни горели слишком ярко.
Фонари, гирлянды, прожекторы — всё было залито неестественным, почти болезненным светом, выхватывающим из темноты слишком резкие тени. Улицы, которые должны были тонуть в таинственном полумраке праздника, теперь казались выставленными под белое, безжалостное освещение лаборатории.
Они не любили света. Может быть, поэтому город так старательно заливал всё этим слепящим сиянием — словно пытался отгородиться, защититься. Но от чего? Повод для фестиваля давно стёрся в памяти, стал просто привычкой, традицией без смысла. Люди веселились, потому что «так положено», даже не задумываясь, почему именно ночью и зачем так много огня.
Город ликовал, но ликование это было нервным, натянутым, как струна, готовая лопнуть. И где-то в переулках, куда не доставали фонари, тьма шевелилась.
— Сюань! Прекращай немедленно пугать своих младших! — голос матери прорвался сквозь шум кипящего на плите чайника, резкий и ровный.
Линь Сюань с лёгким щелчком захлопнул книгу — потрёпанный том с выцветшим золотым тиснением на обложке. В воздухе повис едва уловимый запах старой бумаги, смешанный с воском от догорающей свечи.
Из-под скомканного одеяла на него смотрели две пары глаз. Широких, блестящих, ещё не отошедших от страшных историй, которые он только что нашептывал им вполголоса.
— Надоел. А потом у них кошмары. Марш в постель! — добавила мать, и в её голосе явственно прозвучало: "Это последнее предупреждение".
— Я понял. Тише, соседей разбудишь, — проворчал Линь Сюань, вставая.
Он швырнул книгу на детский столик — небрежно, но так, чтобы она не упала. Потом бросил взгляд на младших: они всё ещё дрожали под одеялом, но уже с любопытством выглядывали из-под его края.
— Спокойной ночи, чертята, — пробурчал он, нарочито громко топая к двери. И ушёл, оставив дверь приоткрытой, чтобы они могли видеть полоску света из коридора.
На кухне царило привычное вечернее смятение. Пар от только что заваренного чая клубился над столом, смешиваясь с запахом хлеба и варенья. Здесь собрались все, кроме отца — мать, строгая и уставшая, и первенец, Линь Хуэймин, которая, склонившись над чашкой, тщетно пыталась скрыть довольную ухмылку.
— Это было неплохо, — одобрительно протянула она, едва Линь Сюань переступил порог. — Как минимум, они ещё какое-то время будут бояться темноты.
Её слова повисли в воздухе ровно на секунду — ровно столько потребовалось матери, чтобы молниеносно опустить ладонь ей на затылок.
Шлёп!
Линь Хуэймин резко клюнула носом в чашку, расплескав чай по столу. Капли брызнули на скатерть, оставив тёмные пятна.
— Как вы мне оба дороги, — вздохнула мать, скрестив руки на груди. В её голосе звучало что-то среднее между усталостью и разочарованием. — Обязательно издеваться над ними?
Она бросила взгляд в сторону детской, где, судя по приглушённому шёпоту, младшие ещё не осмеливались вылезти из-под одеяла.
— Я клянусь, — продолжила она, указывая пальцем то на Сюань, то на Хуэймин, — если Линь Чи сходит в туалет на простыни, то я вас обоих заставлю всё стирать. Вручную. И в ледяной воде.
В кухне на мгновение воцарилась тишина. Только треск дров в печи нарушал напряжённую паузу. Линь Хуэймин медленно облизнула чайную каплю с губ. "Оно того стоило" – прошептала она одними губами, ловя взгляд брата. Последний ничего не ответил на это, только ухмыльнулся. С этой девушкой всегда было весело, хотя их мать часто потом гонялась за ними с ремнём или любым другим предметом, который был под рукой. Жестокая судьба невинных старших.
Сюань не стал задерживаться на кухне, просто махнул им рукой, ворча неразборчивое "спокойной ночи", и скрылся в своей комнате. Он плюхнулся на кровать, пружины жалобно взвизгнули. Взгляд уставился на собственные ладони, будто пытаясь разглядеть на них невидимую печать, клеймо чужой ошибки. Из груди вырвался резкий, сдавленный выдох — звук бессильной ярости и глубочайшей усталости. Как же он ненавидел её. Проводницу на тот свет. Эту забывчивую, бестолковую посредницу между мирами.
Мало того, что нерадивая служительница вечного покоя забыла стереть следы прошлого воплощения с его души, так она ещё и умудрилась потерять его в самом начале пути, не дав никакого благословения, никакой защиты!
Память, коварная и обрывочная, начала возвращаться к нему лишь с десяти лет. Она ворвалась в сознание не тихим озарением, а диким, животным ужасом — в тот миг, когда маленький Линь Сюань, заблудившийся в лесу, встретился глазами с голодным медведем. В смолистой пасти чудовища, в его горячем дыхании он увидел собственную неминуемую смерть.
И тогда с ним случилось то, о чём говорят в народе: перед лицом конца он увидел всю свою жизнь. Всю — включая и ту, что была до этой.
Недовольно фыркнув, Линь Сюань накрылся одеялом и лёг спать, ворча, словно старик.
Утро началось не с первых лучей солнца и не с пения птиц за окном, а с оглушительной какофонии, в которой смешались гневный, срывающийся на визг голос матери и низкое, усталое ворчание отца. Он снова задержался на охоте до рассвета, и семейный шторм был неминуем.
В эту бурю, словно два маленьких ураганчика, ворвались в его комнату близнецы. Они вломились с таким грохотом, что сон был буквально вырван с корнем, а сознание заработало мгновенно, без раскачки, отточено и ясно.
— Захлопнули все рты! — резко, словно удар хлыста, прорезался голос Линь Хуэймин. Она стояла в дверях, бледная, с тёмными кругами под глазами и криво собранными волосами. Девушка не спала всю ночь, готовясь к экзамену, и её настроение было острее отточенного кинжала.
И тут случилось то, к чему Сюань был более чем привык. Магия подействовала мгновенно. Громкая перепалка на кухне резко оборвалась. Даже близнецы, секунду назад готовые запрыгнуть на кровать с боевым кличем, замерли на месте, их рты закрылись в идеальной синхронности. Двое малышей шмыгнули к Линь Сюань и прижались к его бокам, ища защиты у старшего брата от грозной сестры. В доме воцарилась напряжённая, зыбкая тишина, нарушаемая лишь громким хлопком двери в комнату первенца.
И так было каждый день, даже когда не был экзаменов у Линь Хуэймин. Страшная девушка… Она строила по струнке всю семью.
Сюань вырвался из хватки младших, мягко отодвигаясь от них, и пошёл в ванную, чтобы привести себя в порядок. Он так и не смог привыкнуть к этому ежедневному шуму, к этой давящей, живой тесноте. В его прошлой жизни парня преследовало одиночество — то самое, холодное и безразличное, которое он, впрочем, никогда не стремился разбавлять людьми. Шумные, требовательные, вечно чего-то ждущие... Они всегда казались ему слишком сложными, слишком затратными.
Прохладная вода омыла лицо, смывая остатки сна, но не внутреннее напряжение. Он поймал собственный взгляд в зеркале. Карие глаза, кудри, веснушки… Что ж, хотя бы это тело было красивым, но для северных земель это не столь важно. Тут спасала сила, которой, как раз, в этом мешке с костями не было. Хотя это было немного исправлено после возвращения памяти.
Почистив зубы, он вышел из ванной, уступив место двух карапузам. Сюань глянул на кухню, видя, как мать собиралась на работу и торопила Линь Чи и Линь Яо.
— Солнышко, наруби дров, раз ты всё равно дома. — Попросил нежный голос матери, оставив поцелуй на щеке сына. — Папа уже ушёл.
Последние слова вызвали любопытство. Работа? После охоты? Но Линь Сюань не стал спорить и молча кивнул, пошёл к холодильнику, чтобы сначала поесть. Он взял пару овощей и сделал салат. Вот это было удивительно, на севере жили, где почти круглый год снег, но овощей всегда было много, да ещё и свежих. В его прошлой жизни он питался в основном мясом или тенями, так что овощи были идеальным разнообразием.
Стоило входной двери захлопнуться, как в доме настала тишина, Хуэймин учила, Сюань уже доел и помыл посуду. Натянул тёплую одежду поверх рубахи и схватил топор, лежавший у порога, потом глянул на плечевую дровницу. Это большая, неуклюжая штуковина из переплетённых ремней и деревянных планок — валялась рядом. Он никогда не знал, как она правильно называется, да и не особо интересовался. "Ну, дровная штука... на плечи вешается. И ладно", — мысленно махнул он рукой, накидывая её себе на спину.
Дверь скрипнула, выпуская его наружу, и мороз тут же впился в лицо, резкий, как удар плётки. Линь Сюань аж подбородок в плечи втянул. И когда это так холодно успело стать? Утро явно перевалило за середину — солнце висело уже высоко, но от этого не становилось теплее. Сугробы под ногами хрустели, как сахар, а изо рта вырывались густые клубы пара. Неохотно Линь Сюань побрёл к опушке леса, но далеко не заходил, потому что замёрзнуть здесь было легче, чем кажется. Топор тупо звякнул о мёрзлое дерево, высекая жалкие щепки. Руки немели даже в рукавицах, а спина уже ныла, будто он таскал не несколько полешек, а целую гору, но на пару дней хватит.
— Да пошло оно… — фыркнул парень и недовольно потопал назад, пытаясь не нырнуть в какой-нибудь сугроб или провалиться в яму.
Хотя и холодная, но зима на севере была ослепительно красива в своем безмолвном величии. Солнце, низкое и бледное, как кусок льда, бросало на искристый снег длинные синие тени деревьев. Каждый сучок, каждая ветка елей была одета в хрустальные кольчуги инея. Воздух был чист, резок и обжигающе свеж, пах оцепеневшей хвоей и бескрайней тишиной.
Линь Сюань стоял на опушке леса, и его дыхание превращалось в облачко пара, уплывающее в хрустальный воздух. Но эта величественная красота не согревала его душу. Он с тоской смотрел на восток, туда, где небо должно было быть мягче, а солнце — ласковее. Ему до боли хотелось вернуться эти в края, где земля дышала теплом, а зима была лишь легкой, прохладной поволокой.
В прошлой жизни ему довелось жить там несколько счастливых лет, и память о солнечном тепле на коже, о запахе моря или специй на базаре жгла его сильнее любого мороза. Но судьба распорядилась иначе, заставив застрять на этом суровом севере — сначала на долгие годы, а затем и до самой смерти, которая, увы, не стала окончательным избавлением. И теперь он снова здесь, в этом ледяном великолепии, которое чувствовалось как роскошная, но очень холодная тюрьма.
Линь Сюань, уже почти добравшийся до порога, замер. Краем глаза он уловил движение в чаще — едва заметное, словно дёрнулась тень. Ветка под тяжестью снега? Или заяц, потревоженный его шагами? Возможно.
Но что-то заставило его развернуться. Он зашёл в дом, поставил дровницу у печи и вышел снова, теперь уже целенаправленно направляясь к опушке. Снег хрустел под сапогами, глухо уходя под тяжестью шагов. Он шёл медленно, пробираясь сквозь глубокие, рыхлые сугробы, что замедляло его больше, чем какая-либо осторожность. Взгляд скользил по заснеженным лапам елей, вглядываясь в синеватую мглу между стволами.
Нет, он не ошибся. Среди белизны и теней метнулась маленькая, тёмная фигурка. Она пыталась укрыться за корягой, заваленной снегом, и её жалкие попытки спрятаться или сбежать были больше похожи на дрожь испуганного листа. Линь Сюань остановился в нескольких шагах, наблюдая. Уголок его губ дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем усмешку.
Этих созданий — демонов, духов тьмы, порождений хаоса — в этом мире полагалось бояться. Хотя было ошибочно звать их демонами, это другие создания, не менее опасные. Их изгоняли, с ними сражались, при виде них бледнели даже бывалые охотники. Но в Сюане страх не рождался. В его прошлой жизни судьба заставила его охотиться на них. Они стали его пищей, источником силы, способом выжить в мире. Их сущность, горькая и обжигающая, была знакома ему до тошноты.
Странно бояться то, что ты когда-то ел. Нелепо испытывать ужас перед своей собственной едой.
А эта тень… она была настолько мала, так жалко и беспомощно дрожала. Убивать такое не хотелось. Это было бы всё равно что раздавить беспомощного птенца, выпавшего из гнезда — бессмысленно и мелко. В его глазах отразилось лишь холодное, отстранённое любопытство.
Линь Сюань медленно присел на корточки, стараясь казаться меньше и не таким угрожающим. Снег похрустывал под его сапогами.
— Эй, — его голос прозвучал приглушённо в зимней тишине. — Ты разумна?
В ответ раздался тонкий, визгливый писк, больше похожий на звук ломающегося льда. Тень дёрнулась и метнулась прочь, не в силах перенести его приближение. Вернее, попыталась сбежать — её движение было слабым, неуверенным. Она просто затерялась в более глубокой тени под раскидистой елью, слившись с ней в беспомощной надежде.
Линь Сюань замер, наблюдая. Он немного подождал, не шевелясь, давая существу время успокоиться. Но из-под дерева доносился лишь едва слышный прерывистый шорох — звук крошечного, перепуганного существа, пытающегося затаить дыхание.
В конце концов, он тихо выдохнул, пар от его дыхания клубился в морозном воздухе. Бесполезно. Он медленно выпрямился и развернулся, направляясь обратно к дому.
Возможно, она недавно появилась на свет — рождённая от чей-то тяжёлой смерти. Или ослабла после недавнего визита мастеров. Эти люди с их травами, заговорами и другой страшной ерундой обычно безжалостно выжигали всё, что считали нечистью. Но иногда, самым мелким и хитрым теням удавалось просочиться сквозь бреши в защите, переждать гнев людей в глухих уголках леса, чтобы потом влачить такое вот жалкое, голодное существование на окраинах мира живых.
Линь Сюань вернулся в тепло дома, захватив с собой ледяной холод снаружи, который медленно таял на его плечах. Механическими движениями он растопил печь, бросив в ненасытную топку охапку дров. Потом насыпал корм коту — старому, ленивому увальню, который лишь приоткрыл один янтарный глаз, лениво вильнул кончиком хвоста, но не соизволил сойти с нагретого дивана.
Но мысли возвращались к опушке, к тому маленькому, дрожащему чёрному комочку, забившемуся под корни. Он плохо помнил многие моменты из прошлой жизни — годы стирали детали, оставляя лишь общее ощущение, вкусы и запахи. Но север он помнил отлично. Помнил его железную хватку. И помнил тамошних тварей. Тени здесь всегда были иными — острее, голоднее, агрессивнее. Они не прятались. Они нападали первыми, даже если были ниже среднего.
Так что же делала здесь эта малышка? Такая… пугливая. Такая слабая. Она вела себя не по установленным жестоким правилам.
Неужели со временем даже здесь, в этих леденящих душу краях, тени начали… умнеть? Эволюционировать? Приспосабливаться? Мысль была тревожной. Если слепая агрессия начала сменяться хитростью и осторожностью, то это меняло всё. Это делало их в разы опаснее.
В этот момент Линь Сюань действительно задумался: может к чёрту это перерождение…? Как-то ему не нравилась идея быть съеденным этими тварями, а потом бродить по земле душой, которая не смогла найти покой.
В принципе эти мысли не долго его терзали, так как дел было больше, чем мыслей.