На старом деревянном полу лежала русалка, а пыль, годами оседавшая между досками, темнела и намокала от стекавшей с неё воды.
Ванна была невысокой, однако падение, похоже, всё равно оказалось болезненным: немного пошевелившись, она поспешно подняла руку и ухватилась за край. Ладони раз за разом соскальзывали с мокрого бортика, но русалка упрямо продолжала искать опору, пытаясь приподняться.
За хвостом, тяжело волочившимся по доскам, оставался широкий влажный след. Казалось, ванна едва выдерживает такой вес, потому что при каждом новом усилии громыхала и опасно кренилась, угрожая опрокинуться, а русалку вместе с ней резко встряхивало, вынуждая всякий раз замирать и ждать, пока та вновь обретёт равновесие.
Мужчина наблюдал за ней, почти не дыша, и даже выдыхать старался как можно осторожнее, словно любой лишний звук мог привлечь её внимание.
— Хах…
При каждом судорожном вдохе мокрые волосы, повисшие тяжёлыми слипшимися прядями, едва заметно покачивались, а гладкая чешуя, несмотря на налипшую к ней пыль, по-прежнему влажно поблёскивала в полумраке.
Постепенно силы, по всей видимости, начали покидать русалку: руки задрожали, и ей пришлось ненадолго замереть, переводя дыхание, прежде чем снова собрать остаток сил. Извиваясь, словно змея, перебирающаяся через невысокую стену, она наконец вползла обратно в ванну.
Гладкая чешуя скользнула через край, поверхность воды тяжело всколыхнулась и выплеснулась наружу, а когда русалка вновь устроилась внутри, из её груди вырвался долгий, усталый выдох.
Теперь она выглядела настолько спокойно, будто эта старая ванна и впрямь была её домом, хотя подобное никак не могло соответствовать действительности.
И всё же казалось, словно именно здесь ей и было предназначено находиться, и среди этих странных, трудно объяснимых впечатлений мужчина одновременно чувствовал и облегчение, и тревогу.
В какой-то момент ему даже пришло в голову, что русалка вовсе не так беспомощна, как может показаться, хотя он сам не понимал, откуда взялась эта уверенность.
Когда она повернула лицо в его сторону, мужчина поспешно отвёл взгляд к занавешенному окну, испугавшись возможной встречи глазами.
Он принялся мысленно отсчитывать секунды и лишь тогда, когда добрался до пятидесяти девяти, почувствовал, что внимание русалки наконец переместилось куда-то в сторону.
Эти несколько мгновений казались одновременно длиннее и короче самих себя: одна секунда растягивалась почти до вечности, а вечность вдруг становилась короче мгновения, так что за это время, наверное, можно было бы пересчитать даже мельчайшие пылинки, медленно плававшие в воздухе.
Ему хотелось закрыть глаза и обнаружить, что к тому моменту, когда он снова их откроет, оставшиеся из четырёх дней полтора уже миновали.
С начала всего происходящего прошло два с половиной дня, а если считать с первого пробуждения русалки, то от вечера до утра едва набиралось ещё полсуток, однако пережитое уже теснилось внутри него так тяжело, словно позади осталась добрая половина жизни.
Всё сильнее казалось, что эта упрямая русалка однажды непременно станет причиной какой-нибудь огромной трагедии.
Её попытка добраться до окна закончилась неудачей, и оно по-прежнему оставалось закрытым. Русалка смотрела на мужчину с немым укором, однако даже под этим взглядом он так и не решился отдёрнуть шторы и распахнуть створки.
Комнату по-прежнему наполнял полумрак, но мужчина не отводил глаз от занавешенного окна, словно надеялся разглядеть сквозь плотную ткань то, что скрывалось снаружи, а русалка, проследив за направлением его взгляда, тоже устремила глаза туда.
Сегодня свет, проникавший сквозь крошечную щель между шторами, казался особенно ярким, а ткань, едва заметно колыхавшаяся, словно под тяжестью их взглядов, заставляла этот свет струиться по комнате мягкими волнами.
· • -- ٠ ⋆.˚𓇼 ⋆.˚ ٠ -- • ·
Для русалок, которым не дано рожать детей, время появления на свет не имеет особого значения, однако, если всё же вести отсчёт, она родилась двадцать лет назад. Брошенной в море и одновременно в саму жизнь, сородичи дали ей имя Рене. Ей объяснили, что оно означает «рождённая вновь», и, хотя никто из них не мог знать правды, выбор оказался удивительно точным.
Её память охватывала сорок лет: двадцать, прожитых русалкой, и ещё двадцать, от которых сохранилось лишь размытое, почти бесформенное ощущение собственного существования.
Время от времени Рене записывала воспоминания, которые постепенно стирались, расплывались и ускользали от неё, словно вода уносила остатки прежней жизни, и однажды ей всё-таки удалось завершить эти записи.
Пока утраченное продолжало существовать в виде строк, оно уже не казалось окончательно потерянным или забытым, и в итоге целых двадцать лет чужой, далёкой жизни уместились всего лишь в буквах.
Для целой жизни, пусть уже смутной в памяти, но наверняка наполненной борьбой, подобный итог мог показаться жалким, однако Рене была глубоко привязана к написанному.
Ничто не могло сравниться с тем сиянием, которое она видела за строками: там всеми оттенками переливались чувства, герои жили и дышали, события обретали плоть и начинали двигаться. Она любила эти строки и попросту не умела относиться к ним иначе.
На протяжении всех двадцати мучительно скучных лет они оставались для неё опорой, а со временем Рене поняла, что персонажи и события существуют не только внутри написанного. Это была история мира за пределами моря, того самого мира, к которому принадлежало и её собственное существование.
С тех пор как Рене осознала, что всё записанное происходит в действительности, она вновь и вновь перебирала в памяти буквы имени своего принца, вписанного в ту же историю, что и она сама, и позволяла себе почти сказочные, романтические мысли.
«Возможно, я родилась заново, чтобы спасти тебя, и именно ради этого появилась на свет с такими воспоминаниями».
Наверное, именно так дети, однажды прочитавшие сказку, представляют себе принца на белом коне, злого дракона или принцессу, заточённую в высокой башне.
Однако прозрение приходит мгновенно, и свою роль Рене поняла довольно быстро. Если множество русалок погибнет и в живых останется лишь одна, до рождения следующей пройдёт немало времени, а потому даже самые короткие предложения из собственных записей, какими бы незначительными и маловажными они ни казались, она помнила слишком хорошо.
«Покончив с принцем, они поспешно взглянули на стоявшую в комнате ванну, однако единственная оставшаяся русалка уже умерла и исчезла».
— Рене!
Куда же пришлось уйти всем тем, кто прежде называл её по имени, чтобы в конце от них осталось лишь несколько этих строк?
И всё же Рене знала, что написанное можно изменить, но даже с этим знанием не попыталась спасти остальных ценой собственной смерти. В этом было себялюбие, потому что ей самой отчаянно хотелось выжить ради того, с кем она так стремилась однажды встретиться.
В её истории было два принца: один лишился и престола, и любви, тогда как другой завладел всем, что потерял первый. Бедная русалка в конце концов полюбила несчастного принца, и потому Рене долго цеплялась за единственную надежду.
«А что, если тот, от кого собираются избавиться, выживет и займёт престол?»
Однако эта надежда не сбылась, и тогда в её голове родился другой замысел: что, если сам принц захочет остаться в живых, а русалка и он, вопреки написанному, так и не полюбят друг друга?
«Тогда я спасу тебя, ты спасёшь меня, и, быть может, мы сможем стать счастливыми, а сказки и записанные истории лишатся всех своих концовок? После останется только дождаться возвращения исчезнувших русалок, и тогда, наверное, всё наладится».
Держась за эту надежду, Рене упрямо цеплялась за жизнь, желая лишь одного: стать последней русалкой, которой суждено встретить покинутого принца. Именно поэтому она по собственной глупости поднялась к поверхности, а примерно пятнадцать дней назад её вытащили из воды.
В памяти до сих пор оставались огни, колыхавшиеся над морем, провисшая сеть, медленно уходившая в глубину, и мутновато-белёсые волны, будто в воду подмешали что-то постороннее.
Само решение приблизиться к поверхности было своего рода авантюрой, отчаянной попыткой ухватиться хотя бы за крохотный шанс получить то, чего она так сильно желала.
— Вот это да, сегодняшняя рыбалка удалась на славу!
Когда её, всё ещё опутанную сетью, бросили на палубу, Рене услышала эти слова и закрыла глаза. Вместо воды всё тело обволок воздух, и, как ни странно, вместе с ним пришло облегчение.
Ей казалось, будто теперь наконец появилась возможность найти то, чего она так долго и мучительно жаждала, хотя сама Рене до конца не понимала, что именно искала. Дыхание сбивалось, но вовсе не потому, что её лишили моря, а от волнения, настолько сильного, что оно теснилось в груди и не находило выхода.
Все остальные русалки растаяли, словно пена, и в конце концов Рене своими нежными, розоватыми кончиками пальцев раздвинула колышущуюся поверхность моря, в котором осталась совсем одна. Солнечные лучи резали глаза, нахлынувшие чувства остро пронзали грудь, а она всё равно улыбалась так, будто ещё немного и расплачется.
Теперь же Рене находилась в тёмной комнате, куда не проникало ни единого солнечного луча.
Все пережитые трагедии, принятые решения и собственное себялюбие в конце концов привели её именно сюда, где тесная ванна, неспособная вместить русалку целиком, с трудом поскрипывала под тяжестью её тела.
На скрипучей железной кровати сидел мужчина, который дремал, то и дело клюя носом, а одна его щека заметно покраснела и опухла.
«Бедный принц».
Прищурившись, русалка смотрела на него, и поверх чёрных волос ей чудилось золото, похожее на солнечные лучи, хотя в комнату не проникало никакого света.
Спустя мгновение мужчина открыл глаза, явно почувствовав на себе чужой взгляд, и тогда в них проступил холодный, острый, как лезвие, серовато-голубой оттенок.
Действительность оказалась совсем не такой безоблачной, какой представлялась ей в мечтах, однако Рене была полна почти отчаянной решимости и не могла позволить себе быть иной, потому что слишком сильно хотела жить.
· • -- ٠ ⋆.˚𓇼 ⋆.˚ ٠ -- • ·
Мужчина был уверен, что самое большее через четыре дня русалка исчезнет из этой тесной комнаты, однако назначенный срок давно миновал, а она всё так же оставалась на прежнем месте, глядя на него с непонятной улыбкой.
Она по-прежнему сидела, прислонившись к поскрипывавшей ванне, и с её тела на пол медленно падали капли, оставляя на досках тёмные влажные точки, тогда как бирюзовые глаза мягко поблёскивали в полумраке, и от этого мужчине становилось лишь мучительнее.
Он изо всех сил старался не вслушиваться в шёпот, поднимавшийся откуда-то из самой глубины сознания и напоминавший далёкий шум волн.
Стоило только сделать туда шаг, как его тут же подхватило бы течение и унесло в открытое море, однако капли, срывавшиеся с русалки, уже успели оставить свои следы не только на полу, но и в его сердце.
Было около полуночи, когда мужчину вызвали из комнаты, и, напуганный собственными предчувствиями, он поспешил задать вопрос. Ему всё сильнее казалось, что, если продолжать оставаться рядом с русалкой, произойдёт нечто совсем иное, чем то, что он прежде лишь смутно представлял, а сама мысль о том, что он может поддаться чужому влиянию, пугала его до дрожи.
— А русалку когда…
— Пока придётся подождать дольше, чем мы рассчитывали.
— Из-за чего возникла такая задержка?
Ему становилось всё неуютнее рядом с этой странной соседкой. Всякий раз, когда он встречался с её улыбающимся взглядом, словно знавшим о нём куда больше, чем следовало, дыхание сбивалось и возникало ощущение, будто он медленно погружается в глубокую воду, где всё вокруг отдаляется и теряет очертания. И всё же русалка оставалась прекрасной, а потому мучение становилось только сильнее.
— Потому что королевский двор занялся зачисткой всех городских закоулков.
В голосе собеседника слышалось раздражение, и мужчина, без труда догадавшийся о его причине, покорно умолк. Дело, конечно же, было в нём самом: начало любого правления должно выглядеть безупречно, а значит, вместе с наведением порядка в городских закоулках следовало устранить и его, попутно зачистив ещё один неудобный след прошлого.
Внутри болезненно столкнулись два противоположных чувства.
«Наконец-то всё дошло до этого… но почему только сейчас?»
— Веди себя тихо, хотя вряд ли от тебя будет много шума, раз ты только и делаешь, что смотришь на русалку и безвылазно сидишь в комнате.
С этими словами его напоследок окинули холодным взглядом и ушли, а мужчине, вопреки всему, от такого отношения стало спокойнее.
Да, именно так на него и полагалось смотреть, однако почему она глядела на него так, будто он сиял, ни в чём не винила и дарила улыбку с видом человека, которому известно всё?
Он не понимал, чем заслужил подобное отношение, и всё же беспомощно ему поддавался. Возможно, именно необъяснимая нежность, теплившаяся в её глазах, делала эти чувства настолько непривычными.
В нём самом не было никакого сияния, да и вряд ли он вообще заслуживал, чтобы на него смотрели подобным образом, однако русалка почему-то видела его именно таким, и мужчина всё-таки осмелился принять это чувство, позволить ему проникнуть внутрь и остаться там.
Вернувшись в комнату, он сел напротив неё, прислонившись спиной к стене. Изнутри время от времени доносился мелкий торопливый топот, должно быть, где-то между стенами сновали крысы, а русалка по-прежнему молчала, то ли от природы была немногословной, то ли просто не желала говорить.
Эта маленькая ветхая комната и была его настоящим местом, как и всегда там, где он мог оставаться незамеченным. Он существовал тихо, почти не оставляя после себя следа, так что порой невозможно было понять, находится ли он здесь вообще, или жил так, будто уже давно умер, и точно так же, без шума и следа, ему предстояло однажды исчезнуть из жизни.