— Судзумэ-сан…
Мягкий и
нежный голос зовет меня по имени, и прохладные кончики пальцев, легко касаясь,
проводят по моей щеке. Открыв глаза, я вижу перед собой обеспокоенно смотрящего
на меня Соуту-сана.
— Соута-сан… —
я, поднявшись, села, в густой траве.
Он снял свою
длинную белую рубашку и осторожно накинул мне на плечи. Чуть погодя, я
заметила, что моя школьная форма вся потрепана, а кое-где порвана.
— Мы…
— Вместе с
червем, который вернулся в почву, мы упали на землю. Ты не ранена?
Нигде не
болит, и я могу шевелить своим телом. Ответив ему «нет», я медленно поднялась с
земли.
Желтый
стульчик валялся среди разбросанных пластиковых и стеклянных бутылок, досок и
пластиковых игрушек. Я присела на корточки и, взяв в руки такой знакомый
стульчик, перевернула его, и там, как и ожидалось, не хватало одной ножки. Это
не может быть ошибкой, это именно тот самый стульчик с вырезанными глазами на
спинке, который сделала специально для меня мама. Но было что-то, что вызывало
во мне какое-то странное ощущение.
Он новый…
стоило мне немного подумать, как до меня дошло, что именно мне показалось
странным. С сидушки пропали царапины, и этот желтый насыщенный цвет краски, он
выглядел намного более новым, чем я его помнила. Как будто его только-только
сделали, и как будто он только вот недавно потерял свою ножку.
— Это тот
стул, который в тот день унесло цунами… — я пробормотала слова, которые всплыли
в моей памяти, — и который я подобрала именно здесь…
Я еще раз
оглядела место, в котором нашла этот стул. В траве вереницей валялась всякая
мелочь, как будто выброшенный волнами на берег хлам из дальних стран. Это все выглядело,
как чьи-то послания кому-то издалека.
— Судзумэ-сан!
— издали послышался немного удивленный голос Соуты-сана, — тут кто-то есть!
— Что?! — я
проследила за его взглядом.
Вдали, на краю
холма висела беловатая утренняя полная луна, и в ее направлении медленно брела
маленькая фигура.
— Ребенок?.. —
спросил Соута-сан.
— Я… —
удивилась я и растерялась, — мне надо идти!
Не в силах
устоять на месте, я вместе со стулом на руках побежала.
— Судзумэ-сан?
— Прости!
Подожди немного!
Он не стал
больше ничего у меня спрашивать, а просто остановился на месте и проводил мою
удаляющуюся фигуру взглядом.
***
Над моей
головой, переливаясь, блестели звезды. Они были настолько ослепительны, как
будто кто-то по ошибке выкрутил яркость на полную мощность. Под небом, полным
звезд, белых облаков и с заходящим солнцем я продолжала идти по направлению к
силуэту ребенка, видневшемуся вдалеке. Ступая по траве, я отчаянно сдерживала
слезы, подступающие к моему горлу.
«Точно», — я
продолжаю идти, думая про себя, — «Наконец-то я поняла. Я не хотела этого
знать, но в то же время я все эти годы желала знать. Я все время думала, что
это моя мама, и где-то в глубине души надеялась, что мы сможем когда-нибудь
встретиться. Но в то же время я знала, что нам больше никогда не суждено друг друга
увидеть.»
На лугу гулял
холодный ветер, и мое дыхание вырывалось белым паром. Белая рубашка, одолженная
мне Соутой-саном, была мне велика, и я ее туго подвязала на талии бантом от
своей школьной формы. Она смотрелась на мне как белое платье. На моих ногах еще
со времени, когда я была в Токио, были обуты большие черные ботинки Соуты-сана.
А мои волосы, всегда собранные в конский хвост, сейчас были распущены и
ниспадали ниже плеч. Я даже не заметила, что мои волосы были такой же длины как
когда-то у мамы.
Передо мной
была маленькая спина ребенка, сидевшего на корточках, притаившись в траве. Я
осторожно поставила стул в траву и подошла к спине, одетой в грязную куртку и
прошептала:
— Судзумэ.
Отчаявшийся и
уставший от ходьбы и поисков ребенок медленно обернулся. Это была я, когда мне
было четыре года, и, когда я, уйдя на поиски мамы, прошла через двери и
заблудилась в вечном мире. В ее глазах плескалось волнение и надежда, как будто
она наконец-то нашла выход из долгоиграющего кошмара. Я не знала какое у меня
должно быть выражение лица, но я постаралась уменьшить грызущую меня грусть
выдавив из себя улыбку.
— Мама?..
Я растерялась
от ее вопроса. Хоть я до боли в сердце знала, какие именно слова она хочет от
меня услышать. Но…
— Нет, —
ответила я и покачала головой.
Я беспомощно
наблюдала, как ее глаза наполнились слезами, но она не стала плакать.
— Вы не
знаете, где моя мама?
Она сложила
окоченевшие маленькие ручки на животе и, изо всех сил пытаясь выпрямить осанку,
резко продолжила:
— Мама тоже
ищет меня и, наверное, очень волнуется! И поэтому мне надо срочно к маме!
— Судзумэ…
— Моя мама
работает в больнице. Она хорошо готовит и мастерит, и всегда делает мне все,
что я люблю…
— Судзумэ,
послушай…
— Мой дом!..
Невыносимо. Из
ее глаз начали литься слезы и, втягивая сопли, она отчаянно продолжила
говорить:
— Дома больше нет… И наверное, мама
просто не знает, где я сейчас нахожусь…
— Перестань! —
я больше не могу это слушать и, присев на колени, заключила ее в крепкие
объятия, — Я ведь уже знала правду!..
Я сказала это нам двоим.
— Почему?!
Мама где-то есть! И я же сказала, что сейчас ищу ее!
— Судзумэ!
Она
вывернулась и, оттолкнув, меня побежала. Ее фигура отдаляется от меня, будто
убегая. На бегу она запрокинула голову к звёздному небу и закричала:
— Мама-а-а,
где ты-ы? Мама-а!
— А!
Я невольно
протянула руки, когда она споткнулась и рухнула вперед изо всех сил, но тут же,
подняв верхнюю половину тела, села.
—
Мама-а-а-а-а-а-а-а-а!..
Она, крича,
плачет, так свирепо, будто обвиняя маму, меня, да и весь мир. Словно выдавливая
всю себя, до тошноты, мучительно она продолжает заходиться в рыданиях. За ее
содрогающейся в дрожи фигуре виднеется красное заходящее солнце вечности. Этот
вечерний пейзаж был насыщенным и тяжелым, как кровь, словно отражая ее отчаяние.
Внезапно все размылось перед моими глазами. Я тоже плакала.
— Мама…
Как только она
это сказала, я уже не могла перестать плакать, её боль была и моей болью. Ведь
мы были одним и тем же человеком. И все ее разочарование, удушающая печаль и
жгучая злость, все это по-прежнему сохраняло свою силу и находилось глубоко во
мне. Я рыдала до тошноты. Мы сидели в траве и продолжали плакать. Но…
Слушая ее
плачущий, готовый сорваться, голос я подумала, что это никуда не годиться. Так
дело не пойдет, я должна перестать плакать. Я
и она, мы разные. Хоть я сейчас и слаба…но по сравнению с ней, я уже
прожила целых двенадцать лет. Хоть она сейчас одна, но вот я уже нет. И если
так продолжиться, то маленькая Судзумэ навсегда останется одна в этом мире и не
сможет жить дальше.
Я подняла лицо
и краем глаза заметила желтую вещь, стоящую в траве. Вытерев глаза тыльной
стороной ладони, я подхватила стульчик и бросилась в ее сторону
— Судзумэ…
Я поставила
стульчик рядом с рыдающим ребенком и присела на корточки.
— Эй, Судзумэ,
посмотри!
— Что?
На ее лице
было написано удивление, а из глаз все еще лились слезы.
— Мой стульчик… А? Почему? — сказав это, она посмотрела на меня
с озадаченным видом.
— Как бы лучше
сказать… — я подбираю слова, попутно пытаясь придать своему лицу радостное
выражение.
Стоило мне
опомниться, как солнце село за облака, а округу окутал прозрачный
ультрамариновый свет.
— Судзумэ,
послушай. Как бы тебе сейчас ни было бы грустно…
То, что я
могла сказать, это только правду. Самую, что ни наесть, простую действительность.
— Судзумэ, ты
обязательно повзрослеешь, — подул сильный ветер, сдув слезы с наших щек в небо,
которое стало темнее, а звезды на нем сиять ярче, — поэтому не волнуйся,
будущее не должно тебя страшить!
В глазах
ребенка отражаются звезды, и я, молясь, чтобы мои слова дошли до ее сердца,
повысила голос и выдавив улыбку сказала:
— Судзумэ… В будущем ты встретишь
тех, кого полюбишь, и тех, кто полюбит тебя, тебя ждет множество встреч. Сейчас может показаться, что ты находишься в
полнейшей тьме, но когда-нибудь обязательно наступит утро.
Время словно
ускорило свой ход, невооруженным глазом было видно, как звезды плывут по небу.
— Придёт утро,
а за ним ночь. Они будут сменять друг друга, и ты будешь взрослеть при свете
дня. Это обязательно произойдет, это то, что уже решено. Никто не сможет встать
у тебя на пути, ни при каких обстоятельствах, никто не помешает Судзумэ
двигаться вперед.
В небе
мелькнуло несколько полос падающих звезд, и вскоре небо за лугом начало
окрашиваться в розовый цвет. Утро.
Смотря на
Судзумэ, которую начал освещать утренний свет солнца, я повторила еще раз:
— Ты будешь
взрослеть при свете дня, — сказав это, я взяла стул и встала.
Судзумэ
подняла на меня взгляд и с удивлением спросила:
—
Сестричка…Кто же ты?
— Я…
Подул теплый
ветер, и вокруг нас цветы и трава зашлись словно в танце. Я присела и,
передавая ребенку желтый стульчик, сказала:
— Я твое
завтра.
Судзумэ крепко
схватилась за стул своими маленькими руками.
***
Перед
маленькой девочкой была дверь.
Одной рукой
прижимая к себе стульчик, другой она схватилась за ручку двери и открыла ее. За
дверью виднелся мир в серых тонах, где еще не наступил рассвет, полутьма с
кружащими в танце хлопьями снега. А на заднем плане виднелись черными силуэтами
недавно образовавшиеся завалы. За дверью расстилалась земля в марте того года,
еще не знающая утешения и полная горькой печали.
Прежде чем
войти в эту дверь, девочка обернулась.
Вдалеке на
холме виднелось два взрослых силуэта. Один принадлежал высокому мужчине, а
второй девушке, в длинном платье с развевающейся на ветру юбкой. Они смотрели
прямо на девочку. Вид их двоих, освещенных млечным путем на танцующем на ветру
лугу, как картина, был завораживающе прекрасен. Этот вид, навсегда отпечатался
в памяти 4-летней девочки.
Она
повернулась обратно к двери и решительно перешагнула через порог. Бережно, как
сокровище прижимая к себе стул, девочка вернулась в серый мир и своей маленькой
рукой, крепко закрыла дверь.
***
— Я забыла…—
после того, как уже закрыла дверь, прислоненную к каменной стене, все еще не
отпуская ее ручку, прошептала я, — все, что было для меня важно… я уже
давным-давно обрела.
Соута-сан,
стоявший рядом со мной, кивнул с нежной улыбкой. Предрассветное небо нашего
мира было светло-голубым, намного бледнее и спокойнее чем в вечности. Но наш
мир был полон жизни, вокруг деловито щебетали утренние птицы, а вдалеке на
работу медленно двигался легковой грузовичок. С другой стороны дамбы слышался
слабый звук набегающих и уходящих волн.
Я отпустила
дверную ручку, сжала в руке висевший у меня на шее ключ и вставила его в
образовавшуюся из света на поверхности двери замочную скважину, вдохнув полной
грудью утренний воздух. Это был воздух утреннего города, в котором
чувствовалась смесь из запахов растений, моря и быта людей. Это был запах мира,
в котором я живу.
— Я пошла, —
сказав это, я провернула ключ, запирая заднюю дверь.