Прошла неделя с той ночи, когда Томас нашел письмо, и каждый день казался чуть тяжелее предыдущего — не из-за работы, а из-за того, что поселилось внутри него. Сажа на лице, пот в глазах, звон молотов в ушах — всё это осталось прежним, но теперь к ним прибавился тихий, постоянный гул в голове. Не голос, не слова — просто ощущение, будто кто-то стоит за спиной и дышит в затылок. Томас убеждал себя, что это усталость. Или угарный газ из печей. Или просто Лондон въелся в него так глубоко, что теперь он слышит город даже во сне.
Он не говорил никому о письме. Ни Джеку, ни Билли, ни даже старому Питеру, который по ночам бормотал молитвы одной рукой. Письмо лежало в кармане куртки, завернутое в тряпку, как краденая вещь. Иногда Томас доставал его тайком, в уборной или за углом мастерской, и перечитывал те же строки. Они не менялись, но каждый раз казались тяжелее, будто чернила впитывали свет.
> Тени выбрали шута.
> Пир начинается.
Рисунок шута с пустым лицом и перевернутой короной теперь выглядел знакомым — слишком знакомым. Томас ловил себя на том, что иногда проводит пальцем по бубенчикам на колпаке, словно проверяя, не зазвенят ли они по-настоящему.
Работа не давала времени думать слишком долго. Хоукер получил большой заказ — шестерни и валы для новой водяной машины, которую ставили на Темзе, чтобы качать воду в доки. Мастер орал чаще обычного: "Если сломается хоть одна шестерня — вас всех вышвырнут в канаву, и я лично прослежу, чтобы вас сожрали крысы!" Подмастерья работали молча, только молоты отвечали. Томас стоял у горна, переворачивая раскаленный чугун щипцами. Жар обжигал лицо, пот стекал по спине, смешиваясь с сажей. Иногда, когда металл остывал и темнел, в его поверхности Томасу мерещилось отражение — не его собственное, а что-то иное: силуэт в колпаке, с пустыми глазами. Он моргал — и отражение исчезало. Просто игра света и металла, говорил он себе. Просто усталость.
Но по ночам усталость превращалась в кошмары.
Первый сон пришел на третью ночь после письма. Томас лежал на койке, слушая, как Питер храпит, а Тим ворочается во сне. Вдруг комната исчезла — вместо нее возник длинный коридор из черного камня. Стены были гладкими, как зеркало, но отражали не его, а лица — сотни лиц, искаженных криком или смехом. В конце коридора стоял стол, накрытый черным бархатом. На столе лежали маски: маска льва, маска ворона, маска клоуна с красными губами. Над столом висела люстра из человеческих костей, и свечи в ней горели черным пламенем.
Томас шел по коридору босиком. Пол был холодным и липким. Когда он подошел ближе, маски зашевелились — не сами, а от дыхания. Из-под стола поползли тени, тонкие, как дым, и начали обвивать его ноги. Они не причиняли боли, но холод проникал в кости. Одна из теней поднялась выше, коснулась его лица, и Томас услышал шепот — не слова, а ощущение слов:
Пир... ждет... шута...
Он попытался закричать — и проснулся. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться. Свеча в комнате давно догорела, но в углу, где стена встречалась с потолком, тень казалась гуще обычного. Томас лежал неподвижно, боясь пошевелиться. Через несколько минут тень просто стала обычной. Он вытер пот со лба и попытался уснуть снова. Не получилось.
На следующий день он был рассеян. Дважды чуть не обжег руку, пролил расплавленный металл на пол. Хоукер заорал:
— Сейдж, ты что, спятил? Хочешь, чтобы я тебя самого в форму залил?!
Томас промолчал. В обеденный перерыв он вышел на улицу, присел на ящик у стены мастерской. Дым от труб висел низко, солнце едва пробивалось. Он достал письмо, развернул. На пергаменте ничего нового не появилось, но пальцы дрожали, когда он держал его. Вдруг он заметил, что буквы "Тени выбрали шута" кажутся чуть ярче, чем раньше. Словно чернила впитывали свет.
Вечером, возвращаясь домой, он зашел в "Черный ворон". Там было шумно: рабочие пили, ругались, кто-то играл в кости. Джек сидел в углу, уже пьяный.
— Том, ты выглядишь, будто тебя из могилы выкопали, — хохотнул он. — Что, девка бросила?
Томас заставил себя улыбнуться.
— Просто не выспался.
— Ага. Кошмары, да? У меня тоже бывают. После того, как в шахте брат задохнулся. Снится, будто он зовет из темноты. А ты что видишь?
Томас пожал плечами.
— Ничего особенного. Просто... тени.
Джек прищурился.
— Тени? Слушай, парень, не шути так. В городе болтают, что люди пропадают. Не просто пьяные тонут в Темзе — их находят с лицами... странными. Будто они увидели что-то, чего не должны были.
Томас допил пиво и ушел. По пути домой он старался держаться освещенных улиц, но фонари были редкими, а туман густым. В одном переулке он услышал звон — тихий, как бубенчик на колпаке. Остановился. Звон повторился — где-то за спиной. Он резко обернулся. Никого. Только туман и тени домов.
Ночью кошмар вернулся, но теперь он был четче.
Он стоял в огромном зале — не в Уайтхолле, а где-то старше, темнее. Потолок терялся в темноте, стены покрыты гобеленами с изображениями пиров и казней. За длинным столом сидели фигуры в масках — львы, вороны, кабаны, волки. Они ели молча, но челюсти двигались слишком быстро, слишком жадно. Кровь капала на скатерть. В центре зала стоял помост, а на помосте — трон. Не золотой, а из черного дерева, покрытый колокольчиками. На троне сидел он сам — Томас Сейдж, но не совсем он. Лицо было его, но глаза пустые, как на рисунке письма. На голове — шутовской колпак. Он улыбался, но улыбка была чужой.
Фигуры в масках повернулись к нему. Одна из них — маска клоуна с красными губами — подняла кубок и произнесла:
— Шут прибыл. Пир может начаться.
Тени под столом зашевелились, поползли вверх по ножкам трона, обвились вокруг его ног. Они были холодными, но не причиняли боли — только ощущение, будто что-то высасывает тепло из тела. Томас на троне рассмеялся — громко, истерично. Смех эхом отразился от стен, и маски начали хлопать в ладоши.
Он проснулся с криком. Питер и Тим вскочили, уставились на него.
— Что с тобой, парень? — прохрипел Питер.
— Кошмар, — выдавил Томас. Горло пересохло.
— Иди проспись. Завтра на работу.
Томас кивнул, но спать больше не стал. Он сидел на койке до рассвета, глядя в темноту. В углу комнаты тень казалась чуть длиннее, чем должна была быть. Он отвернулся.
На следующий день в мастерской случилось кое-что странное. Один из валов, который они лили накануне, треснул во время обработки. Металл был горячим, но трещина прошла ровно посередине, будто кто-то провел по нему невидимым ножом. Хоукер побелел от ярости.
— Кто это сделал?! — заорал он. — Кто подпортил форму?!
Все молчали. Томас смотрел на трещину и чувствовал, как холод пробегает по спине. Трещина напоминала улыбку — кривую, насмешливую.
Вечером он решил избавиться от письма. Сжечь его в горне, и дело с концом. Но когда он вернулся в мастерскую ночью (дверь была не заперта — Хоукер всегда забывал), внутри было темно, только угли в печи слабо тлели. Томас подошел к горну, достал пергамент. Поднес к огню.
Но рука не послушалась.
Письмо будто прилипло к пальцам. Он попытался бросить его в пламя — и не смог. Вместо этого он услышал шепот — не в ушах, а внутри головы:
Не спеши... шут...
Он отшатнулся. Письмо упало на пол. Когда он нагнулся за ним, увидел, что на пергаменте появился новый рисунок — маленький, едва заметный: перевернутая корона теперь лежала у ног шута, а из нее текла тонкая струйка, похожая на кровь.
Томас подобрал письмо и убежал домой. По пути он слышал звон бубенчиков — то ли в голове, то ли где-то вдалеке.
Кошмары приходили каждую ночь. Каждый раз чуть ближе к реальности. В одном сне он шел по улицам Лондона, но улицы были пустыми, а дома — без окон. Только тени двигались внутри, как рыбы в аквариуме. В другом — он стоял перед зеркалом в конторе Хоукера, но в отражении его лицо уже было не его: глаза пустые, губы растянуты в улыбке, на голове колпак.
Он начал замечать мелочи наяву. Как тени от фонарей иногда задерживаются на миг дольше. Как в толпе на рынке кто-то смотрит на него слишком долго — и когда он оборачивается, этот кто-то уже исчез. Как звон бубенчиков иногда слышится в шуме машин — тихий, насмешливый.
Он не сходил с ума. Пока нет. Но каждый день грань становилась тоньше.
Однажды ночью, после очередного кошмара, Томас не выдержал. Он достал письмо, развернул его и прошептал в темноту:
— Кто вы? Чего вы хотите?
Ответа не было. Только тишина. Но в тишине этой он почувствовал — они услышали.
И пир действительно начинался.