Прошло ещё десять дней, и Томас начал считать время не по солнцу и не по гудкам фабрик, а по тому, сколько ночей он смог проспать без кошмара. Получалось три из десяти. Остальные семь были заполнены тем же чёрным залом, теми же масками, тем же троном из дерева, обвитого колокольчиками. Каждый раз сон становился длиннее на несколько мгновений, а детали — чётче. Теперь он замечал запахи: прогорклого вина, воска, ржавчины и чего-то металлического, похожего на кровь. Теперь он слышал не только шепот, но и отдельные слова, произнесённые разными голосами — низкими, высокими, детскими, старческими. Все они говорили одно и то же:
«Шут на месте. Пир близко».
Утром после очередного такого сна он просыпался с ощущением, будто кто-то всю ночь держал его за горло. Горло действительно болело — не сильно, но постоянно, как после долгого крика, которого он не помнил. Он трогал шею пальцами и находил едва заметные красные полосы, похожие на следы от тонких пальцев. Говорил себе, что это от ворота рубахи, который он затягивал слишком туго, когда мёрз. Но в глубине души знал, что врёт.
В мастерской всё шло своим чередом, только черед этот становился всё более невыносимым. Хоукер получил ещё один срочный заказ — теперь уже не просто шестерни, а целую систему валов и рычагов для новой паровой помпы, которую устанавливали на одной из шахт за городом. Мастер ходил гоголем: «Это деньги, парни! Большие деньги! Если сделаем хорошо — получим контракт на год вперёд». Но под этой бравадой сквозила тревога. Томас видел, как Хоукер иногда смотрит в окно, будто ждёт кого-то. Иногда он уходил по вечерам раньше обычного, возвращался поздно, пахнущий дорогим табаком и бренди — запахами, которых в Саутварке не водилось.
Томас работал молча. Руки двигались сами: щипцы, молот, форма, литьё. Но мысли были где-то далеко. Он ловил себя на том, что иногда замирает и прислушивается. К чему? К звону. Тихому, едва слышному звону бубенчиков. Звук появлялся внезапно — в шуме молотов, в скрипе телег за окном, в шипении углей в горне — и исчезал так же быстро. Никто другой его не слышал. Только он.
Однажды днём, во время короткого перерыва, Джек подсел к нему с кружкой эля, которую стащил из бочки мастера.
— Ты совсем плох, Том. Глаза как у мертвеца. Что с тобой?
Томас пожал плечами.
— Не сплю.
— Из-за той истории с пропавшими? Вчера ещё одного нашли. У пристани. Лицо… — Джек понизил голос, — будто он смеялся, когда умирал. Рот до ушей разорван.
Томас почувствовал, как холод пробежал по позвоночнику.
— Кто?
— Никто не знает. Рабочий с одной из ткацких. Молодой. Говорят, перед смертью он твердил что-то про «пир» и «шута». Бредил.
Томас отвернулся, чтобы Джек не увидел, как дрогнули его губы.
— Бред, — повторил он тихо. — Просто бред.
Но внутри всё сжималось. Он достал письмо из кармана — уже машинально, как талисман. Развернул. На пергаменте теперь было три строки вместо двух:
> Тени выбрали шута.
> Пир начинается.
> Третья ночь — зеркало.
Он смотрел на новые слова несколько секунд, потом резко сложил бумагу и сунул обратно. Третья ночь. Какая третья? С момента находки? С момента первого кошмара? Или с сегодняшнего дня?
Он не хотел знать.
Вечером мастерская опустела раньше обычного — Хоукер отпустил всех, сказав, что «нужно проверить поставки». Томас остался один. Он не знал зачем. Может, хотел ещё раз посмотреть в то зеркало в конторе. Может, просто не хотел идти домой, где его ждали Питер с его молитвами и Тим с его ворованными яблоками.
Он зашёл в контору. Зеркало всё так же висело на стене — треснутое, пыльное. Томас подошёл ближе, провёл рукой по стеклу. Отражение было мутным, но его лицо он узнал. Усталое. Бледное. С тёмными кругами под глазами. Он наклонился ближе.
И тогда зеркало мигнуло.
Не свет — само стекло. На долю секунды отражение стало чётче, и в нём появился не он, а фигура в колпаке с бубенчиками. Фигура улыбалась. Губы двигались, но звука не было. Только беззвучное:
«Посмотри внимательнее».
Томас отшатнулся так резко, что опрокинул стул. Сердце колотилось в горле. Он выскочил из конторы, захлопнул дверь. В мастерской было темно, только угли в горне слабо светились. Он стоял посреди помещения, тяжело дыша.
И тогда он услышал звон.
Не в голове. Не в воображении. Настоящий звон — тихий, мелодичный, насмешливый. Он шёл откуда-то сверху. Томас поднял голову. На балке, под потолком, висел старый крюк, на котором когда-то держали цепи для подъёма форм. Сейчас на крюке ничего не было.
Звон повторился — ближе.
Томас попятился к выходу. Дверь была заперта. Он дёрнул ручку — не поддавалась. Паника подкатила к горлу. Он обернулся.
В центре мастерской, прямо на том месте, где он только что стоял, лежал маленький колокольчик. Металлический, потемневший от времени, с крошечным язычком. Он слегка покачивался, хотя никакого сквозняка не было.
Томас подошёл, наклонился. Поднял колокольчик дрожащими пальцами. Металл был холодным — ледяным. Когда он взял его в руку, звон прекратился.
Но в голове раздался другой звук — не звон, а голос. Тот же, что в снах, но теперь гораздо яснее:
«Третья ночь. Зеркало ждёт. Не бойся правды, шут».
Он выронил колокольчик. Тот упал на пол и не зазвенел — просто исчез, будто растворился в досках.
Томас выбежал на улицу, когда дверь внезапно поддалась. Ночь была густой, туман стоял стеной. Он бежал домой, не оглядываясь. По пути ему казалось, что за ним кто-то идёт — мягко, бесшумно, но неотступно.
Дома он забаррикадировал дверь ящиком. Лёг на койку, не раздеваясь. Питер и Тим уже спали. Он лежал с открытыми глазами, глядя в потолок.
Кошмар пришёл почти сразу — без перехода, без засыпания.
Он стоял перед огромным зеркалом — не тем, что в конторе, а другим, высоким, в золочёной раме. Стекло было чёрным, как смола. В нём отражался не он, а зал. Тот самый зал из предыдущих снов. Маски сидели за столом. На троне — пусто. Но рядом с троном стояла фигура в шутовском костюме. Она повернулась.
Это был он. Томас Сейдж. Только лицо было чужим — слишком бледным, слишком улыбающимся. Глаза — пустые чёрные дыры.
Фигура в зеркале подняла руку и поманила его пальцем.
«Иди сюда, — сказал он сам себе. — Пора занять место».
Томас в реальности дёрнулся на койке, но не проснулся. Сон продолжался.
Он шагнул к зеркалу. Стекло стало мягким, как вода. Он прошёл сквозь него — и оказался в зале. Запах крови и вина ударил в нос. Маски повернулись к нему. Одна из них — маска клоуна с растянутым ртом — зааплодировала.
«Добро пожаловать, шут. Трон ждёт».
Он посмотрел на трон. На сиденье лежал колпак. Рядом — корона, перевернутая вверх дном. Из неё капала чёрная жидкость.
Томас в зале протянул руку к колпаку.
И проснулся.
Настоящий крик вырвался из горла. Питер подскочил, Тим схватился за нож, который всегда держал под подушкой.
— Томас! Что с тобой?!
Он сидел на койке, мокрый от пота. В руке он сжимал что-то холодное.
Колокольчик.
Тот самый.
Он не помнил, как взял его с собой. Но теперь он был здесь, в его кулаке, и тихо позванивал, когда Томас дрожал.
Он разжал пальцы. Колокольчик упал на пол и покатился под койку.
Томас смотрел на него долго. Потом прошептал в темноту:
— Я не хочу быть шутом.
Ответа не было.
Но где-то в глубине комнаты тень шевельнулась — чуть-чуть, почти незаметно.
И Томас понял: третья ночь закончилась.
А пир только набирал силу.