Чернила расплывались по ватману, как чёрная лужа, поглощающая последние линии городской магистрали. Алексей моргнул несколько раз подряд, пытаясь сфокусироваться на проекции кольцевой развязки, но его глаза отказывались слушаться — изображение двоилось, троилось, превращаясь в калейдоскоп изломанных линий.
За окном его кабинета было темно. Слишком темно для девяти утра. Или слишком светло для вечера? Он потерял счет времени ещё три дня назад, когда заказчик из мэрии позвонил и заорал в трубку: «Где проект? Ты вообще понимаешь, что сроки горят?!».
Вот они и горели. Буквально.
Голова Алексея пульсировала тупой болью, а руки дрожали, когда он снова взял карандаш, чтобы поправить линию. На столе громоздились чашки с остывшим кофе — он перестал их считать после седьмой. Пепельница была забита окурками, хотя он бросил курить ещё два года назад. Но стресс, бессонница и постоянное давление делали своё дело.
— Заказчик утверждает, что поворот должен быть под девяносто градусов, — пробормотал он хрипло, обращаясь к пустой комнате. — Идиоты. Там же поток не разгонится. Пробки будут. Там нужно делать плавный съезд, сорок пять градусов, не больше. Но нет, они хотят «эстетически красиво». Красиво, блин. Дороги строят не для красоты, а для скорости. Кто им вообще разрешил проектировать города?
Он зло провёл линию, и карандаш сломался.
— Отлично. Просто замечательно.
Алексей потянулся за точилкой, но его рука наткнулась на стопку старых чертежей, которые он так и не сдал. Там был проект школы в спальном районе — школа, которую так и не построили, потому что «бюджет урезали». И общежитие для студентов — его тоже заморозили. И три моста через реку — мосты, которые он разрабатывал два года, а потом оказалось, что у города нет денег на стройматериалы.
«Я тридцать четыре года проектирую здания, которые никто не построит, — подумал он с горечью. — Зачем я вообще живу? Чтобы рисовать линии? Чтобы доказывать дуракам, что их дороги неправильные?»
Внезапно его глаза заслезились, но это была не слеза. Это была кровь. Она лилась тонкой струйкой из носа, падая на ватман и расплываясь красными пятнами поверх генерального плана.
Алексей тупо уставился на своё отражение в мониторе компьютера — бледное, осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами, седина в волосах, которой не должно было быть в тридцать четыре. Он выглядел на пятьдесят.
— Встать, — скомандовал он сам себе. — Встать и дойти до аптечки. Она в коридоре, на полке. Это пара метров. Ты сможешь.
Он попытался подняться, но ноги подкосились. Колени ударились о край стола, и кипы бумаг обрушились на пол, словно снежная лавина. Алексей рухнул следом, ударившись головой о металлическую ножку стула.
Удар был тупым, глухим, но он почти не почувствовал боли — её перекрыла та, что пульсировала в висках.
Он лежал на холодном линолеуме, глядя в потолок, и пытался дышать. Грудь сдавило, словно кто-то поставил на неё бетонную плиту. В голове проносились обрывки мыслей: «Не сдал проект, — билась паническая мысль. — Сроки горят. Меня уволят. Мама расстроится. Мама...»
Он вспомнил мать. Старую, больную женщину, которая жила в другом городе и ждала, что сын приедет на выходные. Он не приезжал уже полгода. Всё некогда. Всё работа.
— Прости, мам, — прошептал он, чувствуя, как зрение темнеет по краям. — Я хотел... я хотел построить что-то важное. Хотя бы один раз. Хоть что-то, что останется после меня. Но я ничего не построил. Только линии на бумаге. Никчёмные линии...
Последнее, что он увидел, были разбросанные по полу чертежи — его жизнь, его мечты, его бессонные ночи. Бумаги медленно пропитывались кровью, становились красными, словно лепестки цветов.
Он закрыл глаза и провалился в темноту.
Смерть не была черной.
Она была серой. Безликой. Бесконечной. Как бетонные стены, как проектная документация, как его собственная жизнь, которую он променял на работу.
Алексей чувствовал, как его сознание медленно растворяется в этой пустоте, теряя форму, теряя память, становясь ничем. Он пытался ухватиться за последние воспоминания — лицо матери, запах дождя, звук карандаша по ватману. Но всё ускользало, таяло, как дым.
«Странно, — подумал он. — Я думал, смерть будет более драматичной. Там свет, туннель, ангелы с трубами. А тут просто... серость. Скучная, офисная серость. Даже в смерти я не могу уйти от работы».
Он попытался усмехнуться, но у него больше не было губ. Не было тела. Было только сознание, висящее в пустоте, словно муха в янтаре.
И вдруг серость вокруг него сгустилась, замерцала золотыми искрами. Они вспыхивали одна за другой, собираясь в причудливые узоры, похожие на чертежи — линии, углы, сечения, планы. Словно сама вселенная была архитектурным проектом.
Голос раздался из ниоткуда — древний, усталый, скрипучий, как голос старого архивариуса, перебирающего пыльные свитки.
— Ты умер, Алексей. Тебя записал в книгу...
Алексей хотел ответить, но вместо слов из его сознания вырвалась только мысль: «Догадался. Умный». Но что за записал в книгу?
Голос продолжал, словно не замечая иронии:
— Твоя жизнь была коротка и бесполезна. Ты не построил ни одного здания. Ты не оставил следа. Ты потратил годы на чертежи, которые никто не воплотил. Ты был никем.
Резкая боль пронзила сознание — не физическая, а душевная. Алексей почувствовал стыд. И злость. И отчаяние.
— Но твой талант не пропадет, — продолжил голос. — В другом мире, где архитектура — это лишь груда камней, а стратегия заменена мечами, нужен тот, кто видит линии там, где другие видят хаос. Ты нужен им.
Алексей мысленно замер.
— Другой мир? — спросил он. — Ты серьезно? Это не шутка?
— Я не шучу, Алексей. Там, где империя рушится из-за глупости правителей. Где принцы рубятся мечами, забывая о логистике. Где орды монстров выходят из разломов, и никто не может их остановить, потому что никто не умеет строить стены. Ты будешь тем, кто перепишет их судьбы. Ты согласен?
Алексей задумался. Смерть была скучной, серой, пустой. А тут — шанс. Шанс построить что-то реальное. Настоящее. Не на бумаге, а в мире.
— И что, — спросил он, стараясь сохранить сарказм, — в том мире есть работа для архитектора? Или мне придется махать мечом и кричать «банзай»?
Голос рассмеялся — сухо, как шуршание кальки, как скрип старого циркуля:
— Тебе придется махать карандашом. Только это будут не чертежи городов. Это будут чертежи войн, судеб и империй. Ты получишь власть. Ты получишь земли. Ты получишь армию. Но только если сможешь построить их с нуля. Ты станешь Архитектором.
— А зарплата? — хрипло спросил Алексей, чувствуя, как сознание начинает таять.
Голос замер на мгновение, а потом произнес с улыбкой в голосе:
— Ты получишь целую империю. Если, конечно, не умрешь в первый же день. Твое новое имя — Кейн фон Эвергард. Третий принц. Последний сын павшей наложницы. Иди и строй. И помни: в этом мире ты не будешь чертить на бумаге. Ты будешь чертить на плоти. На камне. На судьбах людей.
Перед сознанием Алексея — нет, уже Кейна — вспыхнула карта. Континент, покрытый горами, реками, лесами. Империя Альтея. Четыре герцогства. Пять городов-крепостей. И огромная черная дыра на востоке — Разлом, из которого выползали Безликие.
А потом золотые искры погасли, серость сгустилась, и Кейн провалился в пустоту.
— Помни, — эхом донеслось последнее слово. — Ты — Архитектор. Они не знают, что значит строить. Научи их.
Боль.
Она вернулась первой — режущая, острая, пульсирующая в левом боку, словно там застрял нож. Кейн попытался вдохнуть, но в груди что-то хрипло засвистело, и он закашлялся — надрывно, мучительно, чувствуя привкус крови на губах.
Он открыл глаза.
Над ним нависал тяжелый балдахин из выцветшего бархата, когда-то, видимо, красного, а теперь грязно-бордового. Ложе было жестким — деревянная доска, покрытая тонким тюфяком, набитым соломой. Комната тонула в полумраке — стрельчатые окна пропускали серый утренний свет, разбивая его на длинные тени, которые тянулись по каменному полу.
Стены были голыми, без ковров, без гобеленов, даже без закопченных факелов. Только холодный камень, шершавый и влажный, как склеп. Высокий потолок терялся в тени — Кейн не мог разглядеть его конца.
Он попытался сесть, и боль пронзила бок с новой силой. Он зашипел сквозь зубы, рухнув обратно на постель.
В голове хлынул поток образов — чужих, но болезненно реальных. Империя Альтея. Старый император Эдгар, прикованный к трону проклятием. Старший брат Леон — золотой красавец с мечом, который считал себя непобедимым. Средний брат Мариус — хищный интриган с глазами змеи, который никогда не пачкал рук, но всегда добивался своего. И он, Кейн — третий, лишний, сын падшей наложницы.
Его мать была дочерью опального герцога. Она умерла, когда ему было шесть. Её убили — задушили подушкой по приказу императрицы. Кейн тогда не понял, что произошло. Теперь, оглядываясь на чужую память, он чувствовал холодную ярость, которая смешивалась с его собственной злостью на мир.
«Меня отравили, — осознал он внезапно. — На семейном обеде. Вино было сладким, слишком сладким. Я выпил три глотка... и рухнул, корчась в судорогах».
Он знал, кто это сделал. Леон или Мариус? Не важно. Важно то, что его пытались убить, и это не было единичным случаем. Третьего принца пытались отравить уже в третий раз за последние полгода. Просто в этот раз яд был сильнее.
Кейн перевел взгляд на изголовье кровати. Там стоял человек — девушка в простом сером платье, с перепуганными глазами и дрожащими руками. Она сжимала кубок — тот самый, из которого он пил яд. В кубке еще оставалось несколько капель вина.
— В-ваше Высочество, — прошептала она, и ее голос дрожал, как лист на ветру. — Вы... вы живы? Я думала, вы умерли. Я думала, что вино убьет вас, и меня казнят, и...
Кейн с трудом разлепил губы. Голос был чужим — тонким, слабым, с хрипотцой:
— Ты... кто?
— М-милла, Ваше Высочество. Я ваша горничная. Меня прислали два месяца назад. Я не знала, что вино отравлено, клянусь! Если бы знала, я бы... я бы...
Она рухнула на колени, чуть не расплескав остатки яда.
Кейн смотрел на неё с холодным расчетом. Её страх был искренним — он чувствовал это. Но страх не делал её невиновной. Возможно, она была пешкой, возможно — исполнительницей. Но сейчас она была единственным живым существом в этой гробнице, которое могло ему помочь.
— Тише, — сказал он, и голос его прозвучал неожиданно спокойно. — Милла, слушай меня. Ты принесешь мне воды. Простой воды. И принесешь бумагу. Много бумаги. И уголь. Ты поняла?
— Н-но... ваше тело... вы должны лежать...
— Я должен работать, — отрезал Кейн. — Если я сейчас встану и пойду во дворец, меня убьют. Если я останусь здесь, меня убьют. Единственный способ выжить — начать думать. Быстро. Ясно. Без эмоций. Ты можешь сделать это для меня?
Милла замерла на секунду, а потом в ее глазах мелькнуло что-то похожее на решимость. Она кивнула и выбежала из комнаты, оставив Кейна одного.
Он закрыл глаза и начал дышать — медленно, глубоко, считая каждый вдох. В груди хрипело, в боку кололо, голова кружилась.
«Так, — подумал он. — Меня зовут Кейн фон Эвергард. Мне двадцать один год. Я третий принц Империи Альтея. Меня не любят. Меня хотят убить. У меня нет армии, нет денег, нет власти. Но у меня есть голова. И у меня есть специальность. Я знаю, как строить. Значит, я построю себе империю. С нуля. Из камня. Из песка. Из крови, если понадобится».
Он сжал кулаки — тощие, бледные, с выступающими венами. Тело было слабым, но разум — ясным.
«Первое: мне нужно узнать, что у меня есть. Активы, люди, ресурсы. Второе: мне нужно покинуть столицу. Здесь я мишень. Третье: мне нужно место, где я смогу строить. Место, где никто не будет мне мешать».
Он открыл глаза, и в его взгляде больше не было страха. Была только стальная решимость.
Мир, в котором он оказался, не знал настоящей архитектуры. Не знал логистики. Не знал, что такое стратегическое планирование. Он покажет им. Он построит здесь не просто города — он построит новую эпоху.
Дверь скрипнула, и Милла вернулась, неся в руках стопку бумаг, кусок древесного угля и кувшин с водой.
Кейн улыбнулся — впервые за последние дни.
— Начинаем работу, Милла. Начинаем работу.