Три года в этой маленькой деревушке на Восточном море тянулись так медленно, будто застывшая смола.
Тяньчэню исполнилось три года. Он научился ходить, научился говорить, научился при Макино притворяться самым обыкновенным ребенком. Но каждую ночь, когда Макино закрывала дверь и уходила, он выбирался из детской кроватки, садился, скрестив ноги, и с закрытыми глазами прислушивался к силе в своем теле.
Сила плотины бессмертного меча подобно спящему живому существу медленно блуждала по его меридианам. За три года он бесчисленное число раз пытался ею управлять: поначалу кончики его пальцев могли лишь слабо светиться, затем он научился на расстоянии разрезать древесный лист, а полгода назад уже умел удерживать под контролем зародыш мечевой ци толщиной с палочку для еды, заставляя его трижды облететь комнату, ничего не опрокинув.
Но он никогда не пробовал делать это на улице.
Деревня Фуся была слишком мала – настолько мала, что стоило кому-то потерять курицу, как об этом узнавала половина селения. Тяньчэнь не смел рисковать: он боялся, что один-единственный удар меча привлечет не тех людей. Но у трехлетнего ребенка терпение всегда имеет пределы.
В тот день после полудня Макино сушила во дворе белье. Провозившись все утро, она прислонилась к опорному столбу и вздремнула. Солнце припекало, от морского ветра веяло солью, ее веки тяжелели, и вскоре она заснула.
Тяньчэнь присел на пороге, поглядел на нее, а затем на полосу рифов за околицей.
Сердце заколотилось быстрее.
Он закусил губу, тихонько поднялся и, словно кошка, выскользнул за калитку. Короткие трехлетние ножки бегали небыстро, но он знал в деревне каждый переулок – где можно спрятаться, где срезать путь, где разминутся со старухами, любившими потискать детей. Все это он давно изучил.
Через пять минут он стоял на тех самых рифах за деревней.
Морские волны бились о черные камни, вздымая белые брызги. Вдалеке гладь моря казалась синим зеркалом, лишь изредка пролетали чайки, оглашая воздух криками. Это место находилось на некотором расстоянии от селения и было скрыто от глаз небольшим холмом, так что деревенские отсюда ничего не увидели бы.
Тяньчэнь глубоко вздохнул и вытянул правую руку.
Он закрыл глаза, вызывая в памяти те образы: фигуры небожителей меча, летящих на мечах из «Меча снежной поступи», где мечевая ци рассекает небеса на тридцать тысяч ли, а один удар сокрушает две тысячи латников. Он пересматривал эти картины бесчисленное количество раз, и каждый их нюанс отпечатался в его голове, словно выжженное на костях клеймо.
Он привел в движение силу внутри себя.
Этот поток хлынул из груди и поплыл вдоль руки к кончикам пальцев. Он чувствовал его присутствие: словно маленькая змейка, тот скользил по сосудам в поисках выхода. Сосредоточившись, он сжимал его, сжимал и еще раз сжимал, пока в кончиках пальцев не закололо.
Затем он открыл глаза и взмахнул рукой.
Белый поток вырвался из пальцев и полетел кривой траекторией, напоминая пьяную змею. Он ударил о воду, выбив брызги размером с ладонь, а затем рассеялся.
Тяньчэнь замер.
─ И это всё? ─ подумал он.
Его охчатило разочарование. Все три года он упражнялся в комнате с контролем силы и думал, что уже овладал основами. Но когда дело дошло до реального высвобождения, выяснилось, что совладать с этой энергией куда труднее, чем он воображал. В комнате у него были стены и мебель в качестве ориентиров, позволявших точно задавать направление мечевой ци. На открытой же морской глади никаких ориентиров не было, и ему казалось, что эта сила – взбесившийся конь, которого никак не удержать.
Он сжал зубы и снова поднял руку.
На сей раз он не стал спешить с выбросом энергии. Сделав три глубоких вдоха, он успокоил сердцебиение и вновь принялся собирать силы внутри себя. Теперь он не пытался выплеснуть всё разом, а позволил энергии медленно, слой за слоем, концентрироваться на кончиках пальцев.
Он чувствовал, как в пальцах повышается температура, словно под кожей полыхал огонь.
Спустя три секунды белая ци длиной в три чи протянулась от его пальцев.
Она больше не вилась змейкой, а стала ровной и прямой, как невидимый меч, зависший перед его пальцами. Края ци слегка светились, источая остроту, от которой мурашки бежали по коже. Тяньчэнь уставился на нее, и его сердце забилось так быстро, будто готово было выпрыгнуть из горла.
У него получилось.
Он по-настоящему сформировал мечевую ци.
Тяньчэнь глубоко вздохнул и резко опустил руку.
Мечевая ци, подобно белой молнии, рассекла воздух и устремилась к морю. В тот миг, когда она пронеслась над водой, воздух словно разорвало, и раздался резкий свист. Затем море раскололось.
Десятиметровая трещина протянулась от точки удара в обе стороны, а вода, разрезанная невидимым лезвием, хлынула назад. На самом дне разлома виднелись даже донные песок и камни. Бушующая вода издавала глухой гул, словно ревел раненый гигантский зверь.
Тяньчэнь разинул рот и так и замер на месте.
Он не ожидал такой мощи.
Расколов воду, мечевая ци продолжила нестись вперед, породив трехметровую водяную стену. Волна покатила вдали и как раз столкнулась с пиратским судном, плывшим издалека.
Корабль был небольшим, одномачтовым, с черным весёлым Роджером на носу. Пираты на палубе предавались выпивке и играли в карты, как вдруг судно сильно кренилось, словно получив удар исполинской силы. У одного из пиратов бутылка с вином вылетела из рук и врезалась в лицо товарищу. Столы, стулья и деревянные бочки на палубе попадали, а несколько человек покатились кубарем.
─ Что за чертовщина! ─ завопил капитан.
Никто не мог ему ответить. Они лишь видели, как вдалеке на морской глади медленно рассекается и тает белый след – будто нечто только что пронеслось там. На воде все еще оставался огромный разлом, и вода смыкалась неторопливо, но отголоски толчка заставили каждого содрогнуться.
Тяньчэнь стоял на рифе, глядя на то самое кренящееся пиратское судно, и в голове его крутилась лишь одна мысль: дело плохо, надо бегать.
Он тут же повернулся и бросился наутек.
Короткие детские ножки перебирали быстро, но по рифам бежать было тяжело; он споткнулся, ударился коленом о камень и скривился от боли. Не обращая внимания на боль, он вскочил и побежал дальше. На ходу он оглянулся и увидел, что пиратский корабль уже выровнялся и разворачивался, направляясь в эту сторону.
Сердце Тяньчэня сжалось, и он помчал еще быстрее.
Когда он влетел в деревню, Макино как раз стояла у дверей, протирая глаза и со сна выглядя сонной. Увидев примчавшегося Тяньчэня, она сперва опешила, а затем улыбнулась.
─ И где тебя носит? ─ она присела на корточки и принялась отряхивать песок с его одежды. ─ Только проснулся – и след простыл, ты что, угорь речной? ─
Тяньчэнь покачал головой, открыл рот, желая что-то сказать, но горло пересохло, и не вырвалось ни звука. Он оглянулся в сторону деревенских ворот: там у обочины под деревом стоял незнакомый мужчина и хмуро вглядывался в еще не до конца растаявший водяной след на море.
Мужчина был одет в темные одежды, на голове красовалась широкополая шляпа, скрывавшая лицо. Он стоял неподвижно, словно изваяние, вперив взгляд в морскую гладь.
Сердце Тяньчэня резко сжалось.
Он знал эту позу: так мастер высматривает следы.
Макино проследила за его взглядом и тоже заметила незнакомца. Нахмурившись, она тихо произнесла: ─ Странно, когда это он появился? Раньше его здесь не было. ─
Тяньчэнь ничего не ответил.
Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, но боли не чувствовал.
На море водяной след уже окончательно растаял. Но глубокий разрез на рифе, словно шрам, чернел на камне, режа глаза своей отчетливостью.
Подул ветер, принеся с собой солоноватый запах моря.
Тяньчэнь стоял на прежнем месте, глядя в спину незнакомцу, и чувствовал, как по спине ползет холодок.
Ему было три года.
Он только что рассек ударом меча море, и, судя по всему, это кто-то заметил.