Шаги Хухая затихли, и он отвесил глубокий поклон лежавшему на драконьем ложе Ин Чжэну.
─ Сын твой, Хухай, пришел поприветствовать Августейшего отца, ─ прозвучало в тишине.
Голос его едва заметно дрожал от сдерживаемых рыданий.
Ин Чжэн лишь наполовину прикрыл глаза, не делая ни малейшего движения.
─ Слышал я, что драконье тело отца хворает, и с той поры лишен был покоя и днем и ночью, снедаемый тревогой. Ныне же дерзнул войти в покои, дабы послужить тебе, и уповаю лишь на милость отцовскую, что простит она самовольное мое вторжение.
─ Поднимись, ─ молвил Ин Чжэн.
Он нарочно придал голосу вялость, искусно изображая крайнюю немощь.
Хухай поднял голову и подался ближе к драконьему ложу.
В покоях царил полумрак, и лишь тонкие лучи света, пробивавшиеся сквозь щели ставней, чуть освещали окружающие предметы.
Ин Чжэн сразу же заметил ногти Хухая.
Все десять пальцев были острижены с поразительной аккуратностью, и даже подногтевые промежутки сияли безупречной чистотой.
Ни у одного из остальных сыновей Ин Чжэна отроду не было подобной привычки.
Зато она была у Чжао Гао.
Главный евнух приводил ногти в порядок трижды на дню, и об этой его особенности Ин Чжэн знал уже лет двадцать.
─ Не испытывает ли отец какой-либо боли? Вельможа сын готов кликнуть лекарей.
Даже то, с какими интонациями Хухай произносил эти слова, казалось Ин Чжэну до боли похожим на манеру Чжао Гао.
Ин Чжэн тяжело вздохнул про себя.
Прежде он без памяти любил этого младшего сына – быть может, просто потому, что тот родился последним.
Но теперь, когда он узнал, что великая империя, на созидание которой предки положили шесть поколений усилий, рассыплется в прах именно по вине Хухая…
Ни гнева, ни ярости он не почувствовал – лишь безмерное разочарование.
─ Я здоров, ─ Ин Чжэн чуть склонил голову набок. ─ Побудь со мной немного, сего будет достаточно.
Хухай послушно кивнул, покорно опустился на колени у самого ложа и сложил руки на коленях.
А затем его взгляд изменился.
Сперва он украдкой бросил беглый взгляд в глубину шелковых пологов.
На второй раз его глаза скользнули по резному столику.
Взгляд принца на мгновение замер на тушечнице.
Тушь в ней еще не успела высохнуть.
Ин Чжэн следил за тем, как глаза сына обшаривают стол.
Для юнца его лет подобная наблюдательность была совершенно неестественной.
Император внезапно нарушил молчание:
─ Хухай.
Тот отвел взгляд и почтительно склонил голову:
─ Сын внимает.
─ Какую книгу ты читаешь в последнее время?
Уголки губ Хухая чуть заметно дрогнули.
─ Отвечая Августейшему отцу: сын ныне постигает законы под руководством чэнсяна по экипажам Чжао, и уже дважды прочел от корки до корки свод установлений Великой Цинь, изданный тинвэем.
─ Прочел дважды? И что же ты вынес из этого?
Хухай на мгновение задумался, и лицо его приняло выражение глубокого усердия.
─ Сын полагает, что законы Цинь строги и беспристрастны, приказы исполняются беспрекословно, и всякий в Поднебесной знает свое место – отсюда и нынешнее благоденствие.
Ин Чжэн не стал ничего отвечать.
Ибо думал о том, что ответил бы на этот же вопрос Фусу, окажись он на его месте.
Фусу наверняка сказал бы другое.
Законы циньские суровы, но простому люду живется тяжело, тяжесть налогов и повинностей достигла предела, не пора ли проявить милосердие и облегчить их участь.
Его ответ наверняка разгневал бы Ин Чжэна, и тот непременно отчитал бы наследника.
Но то были мысли самого Фусу – то, что он узрел собственными глазами.
В словах же Хухая не было ничего его собственного.
Каждое слово было лишь жалкой попыткой угодить.
─ Ступай, ─ голос Ин Чжэна звучал едва слышно.
Услышав повеление, Хухай больше не произнес ни слова.
Он почтительно поднялся, пятясь назад, и лишь у самых дверей повернулся спиной к ложу; створки вновь сомкнулись за ним.
Ин Чжэн продолжал лежать неподвижно, не вставая и не говоря ни слова.
Шло время; наконец он закрыл глаза.
Скрытный гость из будущего, Чэнь Яо, укрывшийся за пологами, слыхал каждое слово.
Однако вымолвить хоть звук он не смел.
А снаружи Хухай, покинув главные покои, прямиком направился в боковую залу.
Чжао Гао уже ждал его за низким столиком, держа в руках чашу с горячей водой, над которой поднимался легкий пар.
Войдя, Хухай не присел, а застыл перед столом, слово в слово пересказав всё, что только что произошло.
Более того, он поделился и теми мелочами, которые успел заметить сам:
─ Учитель, лик отца нынче выглядел много лучше, чем в прошлые дни, и губы не такие синюшные.
Рука Чжао Гао, державшая чашу, замерла в воздухе.
─ Ты уверен?
─ Хоть свет и падал слабо, я разглядел отчетливо.
Хухай склонил голову набок и добавил:
─ И голос отца хоть и слаб, но слова произносит четко, совсем не так безвольно, как в те дни.
Чжао Гао медленно опустил чашу на столик.
Впервые на его лице отразилось подлинное, глубокое беспокойство.
Никаких лекарств.
Никакой пищи.
Лекари уже три дня не переступали порог покоев для составления отваров.
А тело меж тем идет на поправку.
Хухай стоял напротив, не зная, уходить ему или оставаться.
─ Ступай к себе, отдохни, молодой господин, ─ голос Чжао Гао вновь обрел привычную мягкость. ─ Завтра можешь не ходить туда, дай Императору спокойно набраться сил.
Хухай коротко откликнулся и вышел.
Когда двери боковой залы закрылись, Чжао Гао остался сидеть в одиночестве.
Вода в чаше давно остыла, растеряв последние струйки пара.
Он поднял руку и оттолкнул фарфоровую пиалу к самому краю стола.
Затем извлек из рукава наполовину заполненный список ланьвэев и развернул его перед собой.
Графы с именами тех, кого можно контролировать и кого надлежало заменить, оставались незаконченными; он взял кисть и провел ровную черту под последней строчкой.
Кончик кисти занес над пустотой и замер на долгое время.
Обреченный на смерть человек, лишенный лекарств и еды, вдруг исцеляется.
Он отложил кисть, поднялся и подошел к окну.
В стороне главных покоев двери были наглухо закрыты, шелковые полога неподвижно висели в тишине.
Чжао Гао стоял у окна, машинально нащупав пальцами висевшую на поясе бронзовую печать, и принялся рассеянно теребить ее…