Розелин тоже хотелось сделать нечто выдающееся. Показать себя умной, деловой, написать блестящую колонку для газеты или составить речь собственноручно. Хотелось прочесть наброски мужа и поразить его, предложив удачные исправления.
Но всё это оставалось лишь воображением. В действительности у Розелин не было таких способностей. Она что-то записывала на скорую руку, когда выпадала минута, но речи выходили такими слабыми, что показывать их было стыдно. Самое серьёзное, на что её хватало, — это письмо.
Всю жизнь Розелин готовили быть женой дворянина: вести хозяйство, присматривать за слугами, вращаться в свете. Но стать супругой герцога она и помыслить не могла — а эта роль требовала куда большего. Умение украшать пироги или выращивать помидоры здесь было бесполезно.
Она гордилась титулом герцогини, но порой не могла избавиться от мысли, что не дотягивает до него.
— Ты хороша такой, какая есть.
Сказал Джаред, стягивая перчатку. Розелин следила за тем, как он снял и вторую, сжал обе в одной руке, а затем поднял на неё взгляд своими знакомыми глазами.
— Тебе не нужно так усердствовать.
Он положил перчатки на консоль. Его голые руки, показавшиеся из-под зимнего шерстяного пальто, казались особенно большими.
— Ты хороша такой, какая есть.
Это были добрые слова, пусть и не совсем правдивые.
У Розелин в горле встал ком, когда она смотрела, как он приближается. Когда его ладонь коснулась её щеки, она уже знала, что последует поцелуй. С тех пор как она забеременела, близости между ними почти не было, и между супругами незаметно выросла стена. Но Джаред всё же порой прикасался к её лицу или мимолётно целовал.
И на этот раз Розелин спокойно закрыла глаза и приняла поцелуй.
Он слегка наклонил голову и нежно коснулся её губ. Его ладонь на щеке казалась горячей — может быть, потому что её кожа была холодна. Холод улицы всё ещё держался на их одежде.
Его губы чуть разомкнулись, снова коснулись её, а потом Джаред притянул её ближе, углубляя поцелуй.
Редкая для него страстность поразила Розелин. Когда его рука скользнула под её пальто и легла на обнажённое плечо, и когда они оба ощутили, что пробудилось желание, ей пришлось мягко оттолкнуть его. Это оставило чувство неловкости и вины, и, опустив глаза, она пробормотала, почти извиняясь:
— Доктор сказал… быть осторожней…
Розелин во всём была осторожна. Даже советы врача не приносили ей покоя — она добралась до медицинских учебников. Её страшило, что малейший жар в теле может повредить ребёнку.
С того самого дня, как она узнала о своей беременности, ей казалось, что она идёт по тонкому льду, под которым таится омут тревог.
Конечно, существовало давление — родить наследника. Но куда сильнее тяготило другое: сможет ли она сама пережить роды. Рука её то и дело ложилась на низ живота, и она облегчённо вздыхала каждое утро, видя чистые простыни. Она даже желала, чтобы время шло быстрее и приблизило её срок.
Странно разбухший живот и запах крови — всё это пугало Розелин, и она никак не могла отделаться от страха перед родильной палатой. Но как женщина она не могла этого избежать.
— Я знаю. Я и не собирался ничего…
При этих словах Розелин подняла взгляд. Джаред выглядел чуть смущённым, будто подыскивал верные слова. От этого ей самой стало ещё более неловко, и из уст сама собой сорвалась поспешная фраза:
— Прости.
— Прости.
Они произнесли это одновременно и на миг встретились глазами. Первым рассмеялся он, и она тоже слабо улыбнулась. Джаред вовсе не казался сердитым, но Розелин стеснялась собственной излишней тревожности.
— Пора переодеться. Ты наверняка устала.
Он сказал это легко, открывая дверь в её гардеробную. Ждавшая внутри горничная почтительно поклонилась. Розелин, чувствуя, как напряжение постепенно отпускает, вошла и позволила прислужнице осторожно снять с неё пальто.
***
Дорогая Энди,
Похоже, ты начинаешь взрослеть, раз пишешь письма чаще. Пусть они и короткие, но, по правде говоря, это даже лучше, чем длинные и сбивчивые.
Вчера я получила письмо от отца. Люк решил подать заявление в Императорский университет. Раньше он говорил, что поступит в Виндбургский, но, очевидно, передумал из-за тебя. Хотя он настаивает, что всегда хотел поехать в Айзен. Тебе стоит быть благодарной такому заботливому брату, Энди. И я тоже благодарна за то, какими добрыми вы оба выросли.
У нас здесь всё хорошо, так что просто заботься о своём здоровье. Это ведь самое важное, правда?
Я тоже попробовала написать письмо коротко, как у тебя, и, знаешь, вышло совсем неплохо.
13 января 1890 года
От твоей сестры.
***
Джаред любил январь. Ему нравилось затишье после шумных новогодних праздников и то лёгкое чувство пустоты, что неизменно приходило следом. Так же, как он всегда приветствовал август, когда завершался светский сезон.
Он был человеком общительным, но эта черта отчасти была навязанной. Для дворянина, обречённого на вечное присутствие в обществе, умение поддерживать разговор считалось столь же необходимым качеством, как изящество манер или достоинство. С малых лет личность детей знатных домов подвергалась формированию и корректировке так же тщательно, как исправлялась осанка. В этом процессе подлинная натура зачастую оказывалась обрезанной или туго стянутой.
В последнее время Джаред начинал подозревать, что в детстве он был скорее замкнутым ребёнком.
— Ты уже неделю никуда не выходишь, — заметила Розелин, когда он, готовясь ко сну, вошёл в спальню.
— Не знал, что ты ведёшь за мной наблюдение.
— Мне докладывают о твоём распорядке.
— В самом деле?
— Шучу.
«Какая милая нелепость».
Он невольно улыбнулся и подошёл к постели. Когда они делили одну комнату, Розелин обычно говорила с ним больше или позволяла себе шутки. Чаще всего это случалось по вторникам, хотя, быть может, то было лишь его воображение.
Джаред вытянул ноги под тяжёлым одеялом и взял книгу с прикроватного столика. Чтение перед сном стало для них обоих привычкой. Розелин, в лёгкой сорочке и тёплой шали на плечах, тоже держала книгу.
— Что читаешь?
— Ту самую по психологии, что ты советовал.
— Ислайт Стейн?
— Да. Я уже прошла вот столько.
Она приподняла левую сторону книги, показывая, сколько страниц прочла, и взглянула на него с ожиданием похвалы. Джаред пробормотал: «Впечатляет», и её сияющая улыбка показалась ему сегодня на редкость юной.
— Мне жаль, что я не могу помочь тебе в большем.
Он знал, что она старается. Видел, как Розелин вновь и вновь стремилась выучить что-то новое, читала, словно студентка, готовящаяся к экзамену. И каждый раз, вспоминая, ради чего она так старается, Джаред испытывал и благодарность, и особую нежность. Это напоминало ему самого себя.
— Тебе не нужно так усердствовать.
Возможно, в глубине души он хотел сказать эти слова самому себе.
— Ты хороша такой, какая есть.
Может быть, он произнёс для неё именно те слова, которые сильнее всего желал услышать сам.
Джаред посмотрел на жену мягким взглядом. У Розелин вновь появился аппетит, она снова ела нормально. Видеть, как её мучает утренняя тошнота, было для него невыносимо, и потому это стало настоящим облегчением.
Её лицо заметно изменилось к лучшему. Щёки, осунувшиеся в первые месяцы беременности, теперь снова наливались здоровым румянцем. Внешне Розелин почти не отличалась от себя трёхмесячной давности, и это лишь возвращало Джареда к прежним сомнениям.
Он и вправду не собирался заходить дальше. Разумеется, он желал близости, но, видя, с какой осторожностью относилась ко всему супруга, не думал настаивать. Теперь Розелин выглядела неловкой даже тогда, когда он пытался приблизиться к ней наедине. Казалось, что она поступала с ним несправедливо.
А ведь всё, чего он хотел, — это быть рядом: ощутить её тепло, её запах, прикоснуться к её телу. Если бы они по-прежнему делили одну постель, возможно, всё складывалось бы легче, но теперь и это оказалось невозможным. Слишком поздно вдруг предлагать снова спать вместе.
Так ли всегда ведут себя беременные женщины? Неужели мужьям вовсе не дозволено прикасаться к жёнам до самых родов? И не потому ли раньше супруги спали в одной постели?
Однажды он чуть было не спросил об этом доктора Хоторна от досады, но вовремя удержался. Ведь не в том суть, как поступают другие, важно лишь то, что чувствуют они сами. Джаред слишком хорошо знал: угадывать настроение женщины чаще всего бесполезно и подчас даже опасно. Этот опыт он усвоил на своей шкуре.
Вдруг Джаред услышал, как Розелин закрыла книгу. Он не поднял глаз, продолжая делать вид, будто сосредоточен на своей. Знал: вероятно, придётся ждать ещё как минимум полгода, прежде чем его вновь пригласят в её постель. Но мысли всё равно тянули его туда.
— Я лягу первой, — сказала Розелин и погасила лампу со своей стороны, погрузив половину комнаты в полумрак.
Он повернул голову к её едва различимому в темноте силуэту. Она лежала, отвернувшись от него.
— Спокойной ночи.
— И тебе.
После этого привычного обмена словами Джаред снова уткнулся в книгу. Розелин больше не произнесла ни слова.